Дракула

Как истинные мужчины, они предложили мне лечь спать, точно женщина может заснуть, когда тот, кого она любит, находится в опасности! Я лягу и притворюсь спящей, чтобы Джонатан не волновался, когда вер­нется.

ДНЕВНИК ДОКТОРА СЬЮАРДА.

1 октября, 4 часа после полудня.

Мы только что собрались выйти из дома, как мне принесли спешное послание от Рэнфилда, спрашивав­шего, не может ли он сейчас же повидать меня, так как ему необходимо сообщить нечто чрезвычайно важное.

Я поручил посыльному передать, что в настоящий мо­мент очень занят. Служитель добавил: — Он, по—видимому, очень нуждается, сэр. Я никогда еще не видел его в таком состоянии нетерпения. Не берусь предсказать, что будет, но полагаю, что если вы не повидаетесь, с ним опять сделается один из его страшных припадков.

Я знал, что этот человек не сказал бы так без осно­ваний, поэтому ответил: — Хорошо, я сейчас приду, — и попросил остальных подождать меня несколько минут, так как мне надо навестить пациента.

— Возьми нас с собою, Джон, — сказал профессор. — Его случай по описанию в твоем дневнике сильно меня заинтересовал, и к тому же он имеет некоторое отноше­ние к нашему делу. Я очень хотел бы повидать Рэн­филда, особенно теперь, когда его душевное равновесие нарушено.

— Можно нам также пойти? — спросил лорд Годал­минг и м—р Моррис.

Я кивнул, и мы все вместе пошли по коридору.

Мы нашли Рэнфилда в возбужденном состоянии, но гораздо разумнее в разговоре и манерах чем раньше.

Требование заключалось в том, чтобы я немедленно выпустил его из больницы и отправил домой. Он подкреплял свое требование аргументами, доказывавшими его полное выздоровление, и обращал мое внимание на свою полную нормальность.

— Я взываю к вашим друзьям, — добавил он, — может быть, они не откажутся высказать свое мнение по моему делу, хотя, к слову, вы забыли нас познакомить.

Я был настолько удивлен, что странность этой пре­тензии, претензии сумасшедшего, находящегося в доме умалишенных, представить ему посетителей, не поразила меня в ту минуту; к тому же, в его манере держаться было известного рода достоинство, как у человека, при­выкшего к обращению с равными себе, поэтому я сейчас же представил их друг другу. Он всем пожал руку, го­воря каждому по очереди: — Лорд Годалминг, я имел честь быть одно время помощником вашего отца в Уиндгаме: очень горько знать, судя по вашему титулу, что его уже нет в живых. Все знавшие любили и уважали его; в молодости он изо­брел, как я слышал, жженый пунш из рома; он сильно в ходу в ночь перед Дэрби.

— Мистер Моррис, вы должны гордиться своим состоянием и высоким положением. Признание их Соединенными Штатами является прецедентом, могу­щим иметь большие последствия, когда полюс и тропики присягнут в верности звездам, то есть национальному американскому флагу.

— О, как мне выразить свое удовольствие при встрече с профессором Ван Хелзинком? Сэр, я не извиняюсь за то, что не произнес в честь вас приличествующих случаю предисловий. Когда человек произвел революцию в области терапии, своим открытием бесконечной эво­люции в мировой субстанции, обычные разговорные формы неуместны, раз они пытаются ограничить его одним классом. Вас, джентльмены, которые националь­ностью, наследственностью или врожденными дарова­ниями предназначены для высокого положения в этом мире, я призываю в свидетели, что я нормален настоль­ко, насколько, по крайней мере, нормально большинство людей, пользующихся полной свободой. И я уверен, что вы, доктор Сьюард, гуманный и юридически образован­ный человек, сочтете своим нравственным долгом обра­щаться со мною, как с человеком, заслуживающим выполнения своей просьбы…

Я подозреваю, что все мы опешили. Я, по крайней мере, был убежден, несмотря на мое знание характера и истории болезни этого человека, что к нему вернулся рассудок, и у меня было сильное желание сказать, что я удовлетворен состоянием его здоровья и позабочусь о формальностях, необходимых для освобождения на следующее утро. Все же я решил, что необходимо подо­ждать немного с решением такого важного вопроса, так как на основании прежнего опыта знал о внезапных переменах, которым был подвержен этот больной. По­этому я ограничился тем, что констатировал наличие быстрого выздоровления, сказав, что побеседую с ним об остальном утром и тогда посмотрю, что можно сде­лать во исполнение его желания. Это совсем не удовле­творило Рэнфилда, и он быстро сказал: — Боюсь, доктор Сьюард, едва ли вы поняли меня как следует. Я хочу уехать сейчас — немедленно — в эту же минуту, если можно. Время не терпит. Я уве­рен, что стоит только высказать такому великолепному практику, как д—р Сьюард, такое простое и в то же время такое важное желание, чтобы быть уверенным в его исполнении.

Он зорко посмотрел на меня, и заметив на моем лице отрицательное отношение, посмотрел на других, точно испытывая их.