Посвящается Стэну Райсу, Кэрол Маклин и Элис О*Брайен Боркбарт.
Добавить в моё избранное
501 мин, 20 сек 20097
Вдруг словно судорога прошла по нему, казалось, он хочет оттолкнуть ребенка, но потом снова обнял его, поднял, положил на подушки и опять приник к его горлу, но сосал теперь тихо, нежно, почти беззвучно.
Наконец все было кончено. Он стоял на коленях, откинув голову, его белокурые волосы спутались и растрепались. Он медленно опустился на пол, прислонился к ножке кушетки и -прошептал: «Боже» Кровь прилипла к его щекам, даже руки порозовели. Он бессильно уронил их на колени.
Клодия даже не шевельнулась. Она лежала рядом с нетронутым ребенком, прекрасная, как ангел Ботичелли. Обессиленное тело жертвы сжалось, высохло; шея походила на сломанный стебелек, голова на подушке была повернута под неестественным углом — углом смерти.
Но что-то было не так. Лестат смотрел в потолок. Он лежал чересчур неподвижно, полуоткрыв рот; язык застрял у него между зубами, у него даже не было сил облизнуть губы. Он затрясся, плечи его содрогнулись… и тяжело опустились. Но он не мог шевельнуться. Ясные серые глаза помутнели. Он что-то простонал. Я шагнул к нему, но Клодия грозно прошептала:
«Назад!»
«Луи… — сказал он. — Луи…»
Я и сейчас слышу этот голос.
«Тебе не понравилось угощение, Лестат!» — спросила она.
«Странный вкус, — задыхаясь, выдавил он, глаза его расширились, будто каждое слово давалось ему с неимоверным усилием. Он не мог шевельнуть даже пальцем. — Клодия!» — Тяжело дыша, он посмотрел на нее.
«Тебе не понравился вкус детской крови?» — тихо сказала она.
«Луи… — прошептал Лестат. На мгновение ему удалось приподнять голову, но он тут же уронил ее на подушку. — Луи, это… полынь! Слишком много полыни в крови. Она отравила их и меня, Луи…»
Он попытался поднять руку. Я подошел поближе к столу.
«Не двигайся!» — приказала она, встала и склонилась над Лестатом. Она жадно вглядывалась в его лицо, точно так же, как он смотрел на мальчика.
«Да, отец, полынь и настойка опия!» — сказала она.
«Демон! — прошептал он, тщетно стараясь подняться. — Луи… положи меня в гроб. Положи меня в гроб!» — еле слышно прохрипел он. Его рука задрожала, приподнялась и снова безжизненно упала.
«Я положу тебя в гроб, отец, — сказала Клодия нежно, словно пытаясь облегчить его мучения. — Но ты уже никогда не встанешь» — И она вытащила из-под подушки длинный кухонный нож.
«Клодия! Остановись!» — воскликнул я, но ее глаза сверкнули в ответ дикой злобой. Я никогда не видел ее такой; я замер, как парализованный. Она быстрым движением рассекла Лестату горло, он коротко, сдавленно вскрикнул:«Боже!»
Кровь хлынула потоком на его рубашку и плащ. У людей не бывает столько крови; в ней смешались кровь мальчика и кровь предыдущих жертв; он крутил головой, извивался, и страшная булькающая рана становилась все больше. Клодия вонзила нож ему в грудь. Он качнулся вперед, судорожно схватился за рукоятку ножа, но непослушные пальцы соскользнули. Его рот распахнулся, обнажились клыки, волосы падали ему на лоб, он бросил на меня отчаянный взгляд:
«Луи! Луи!» — и, задыхаясь, упал на ковер.
Клодия стояла над ним и смотрела сверху вниз. Вокруг все было залито кровью. Он стонал, пытаясь приподняться на руках. И вдруг Клодия бросилась на него, схватила его за шею, вцепилась в его горло. Он сопротивлялся.
«Луи, Луи…» — хрипел он, стараясь сбросить ее с себя, она падала, но не отпускала его, снова взбиралась на него, падала и снова взбиралась…
Наконец она оторвалась от него, быстро встала на ноги, прижала ладонь ко рту; на мгновение ее глаза затуманились. Я отвернулся, чтобы не видеть ни ее, ни его, меня била дрожь, это было невыносимо…
«Луи! — сказала она, но я только мотнул головой, на миг мне показалось, что стены дома качаются. — Луи, — повторила она. — Смотри, что с ним творится…»
Лестат неподвижно лежал на спине. Его тело сморщивалось и высыхало на глазах. Кожа становилась толще, пошла морщинами и побелела так, что стали видны даже самые маленькие сосуды. Я задыхался, но не мог отвести глаз, даже когда начали проступать кости и губы поползли в стороны, обнажая ужасные зубы, а нос превратился в две зияющие дырки. Но глаза оставались прежними, они дико смотрели в потолок, зрачки бешено вращались. Потом кожа потрескалась, становясь все тоньше, и истлела на наших глазах. Глазные яблоки закатились, белки потускнели. Шапка светлых волнистых волос, плащ, пара начищенных до блеска ботинок — вот и все, что осталось от Лестата.
Я стоял и беспомощно смотрел на этот ужас.
— Кажется, прошла вечность. Мы молча смотрели на останки. Кровь уже успела впитаться в ковер, и цветочный узор потемнел. Кровь была повсюду — липкая и черная на паркетном полу, — пятна темнели на платье Клодии, на ее белых туфельках, на лице. Она попыталась вытереть лицо и руки салфеткой, но из этого ничего не вышло.
Наконец все было кончено. Он стоял на коленях, откинув голову, его белокурые волосы спутались и растрепались. Он медленно опустился на пол, прислонился к ножке кушетки и -прошептал: «Боже» Кровь прилипла к его щекам, даже руки порозовели. Он бессильно уронил их на колени.
Клодия даже не шевельнулась. Она лежала рядом с нетронутым ребенком, прекрасная, как ангел Ботичелли. Обессиленное тело жертвы сжалось, высохло; шея походила на сломанный стебелек, голова на подушке была повернута под неестественным углом — углом смерти.
Но что-то было не так. Лестат смотрел в потолок. Он лежал чересчур неподвижно, полуоткрыв рот; язык застрял у него между зубами, у него даже не было сил облизнуть губы. Он затрясся, плечи его содрогнулись… и тяжело опустились. Но он не мог шевельнуться. Ясные серые глаза помутнели. Он что-то простонал. Я шагнул к нему, но Клодия грозно прошептала:
«Назад!»
«Луи… — сказал он. — Луи…»
Я и сейчас слышу этот голос.
«Тебе не понравилось угощение, Лестат!» — спросила она.
«Странный вкус, — задыхаясь, выдавил он, глаза его расширились, будто каждое слово давалось ему с неимоверным усилием. Он не мог шевельнуть даже пальцем. — Клодия!» — Тяжело дыша, он посмотрел на нее.
«Тебе не понравился вкус детской крови?» — тихо сказала она.
«Луи… — прошептал Лестат. На мгновение ему удалось приподнять голову, но он тут же уронил ее на подушку. — Луи, это… полынь! Слишком много полыни в крови. Она отравила их и меня, Луи…»
Он попытался поднять руку. Я подошел поближе к столу.
«Не двигайся!» — приказала она, встала и склонилась над Лестатом. Она жадно вглядывалась в его лицо, точно так же, как он смотрел на мальчика.
«Да, отец, полынь и настойка опия!» — сказала она.
«Демон! — прошептал он, тщетно стараясь подняться. — Луи… положи меня в гроб. Положи меня в гроб!» — еле слышно прохрипел он. Его рука задрожала, приподнялась и снова безжизненно упала.
«Я положу тебя в гроб, отец, — сказала Клодия нежно, словно пытаясь облегчить его мучения. — Но ты уже никогда не встанешь» — И она вытащила из-под подушки длинный кухонный нож.
«Клодия! Остановись!» — воскликнул я, но ее глаза сверкнули в ответ дикой злобой. Я никогда не видел ее такой; я замер, как парализованный. Она быстрым движением рассекла Лестату горло, он коротко, сдавленно вскрикнул:«Боже!»
Кровь хлынула потоком на его рубашку и плащ. У людей не бывает столько крови; в ней смешались кровь мальчика и кровь предыдущих жертв; он крутил головой, извивался, и страшная булькающая рана становилась все больше. Клодия вонзила нож ему в грудь. Он качнулся вперед, судорожно схватился за рукоятку ножа, но непослушные пальцы соскользнули. Его рот распахнулся, обнажились клыки, волосы падали ему на лоб, он бросил на меня отчаянный взгляд:
«Луи! Луи!» — и, задыхаясь, упал на ковер.
Клодия стояла над ним и смотрела сверху вниз. Вокруг все было залито кровью. Он стонал, пытаясь приподняться на руках. И вдруг Клодия бросилась на него, схватила его за шею, вцепилась в его горло. Он сопротивлялся.
«Луи, Луи…» — хрипел он, стараясь сбросить ее с себя, она падала, но не отпускала его, снова взбиралась на него, падала и снова взбиралась…
Наконец она оторвалась от него, быстро встала на ноги, прижала ладонь ко рту; на мгновение ее глаза затуманились. Я отвернулся, чтобы не видеть ни ее, ни его, меня била дрожь, это было невыносимо…
«Луи! — сказала она, но я только мотнул головой, на миг мне показалось, что стены дома качаются. — Луи, — повторила она. — Смотри, что с ним творится…»
Лестат неподвижно лежал на спине. Его тело сморщивалось и высыхало на глазах. Кожа становилась толще, пошла морщинами и побелела так, что стали видны даже самые маленькие сосуды. Я задыхался, но не мог отвести глаз, даже когда начали проступать кости и губы поползли в стороны, обнажая ужасные зубы, а нос превратился в две зияющие дырки. Но глаза оставались прежними, они дико смотрели в потолок, зрачки бешено вращались. Потом кожа потрескалась, становясь все тоньше, и истлела на наших глазах. Глазные яблоки закатились, белки потускнели. Шапка светлых волнистых волос, плащ, пара начищенных до блеска ботинок — вот и все, что осталось от Лестата.
Я стоял и беспомощно смотрел на этот ужас.
— Кажется, прошла вечность. Мы молча смотрели на останки. Кровь уже успела впитаться в ковер, и цветочный узор потемнел. Кровь была повсюду — липкая и черная на паркетном полу, — пятна темнели на платье Клодии, на ее белых туфельках, на лице. Она попыталась вытереть лицо и руки салфеткой, но из этого ничего не вышло.
Страница 56 из 131
