Посвящается Стэну Райсу, Кэрол Маклин и Элис О*Брайен Боркбарт.
Добавить в моё избранное
501 мин, 20 сек 20103
Мне больно было говорить о Лестате, слова замирали на губах. И я не мог понять, откуда взялись эти ранки. В конце концов я понес полную чушь: Лестат просил передать ему привет и наилучшие пожелания, он уехал на пароходе в Сент-Луис, потому что скоро будет война и он должен спешно закончить какие-то дела, но обещал вернуться… Музыкант с жадностью ловил каждое слово. Он весь дрожал, пот выступал у него на лбу, он не хотел меня отпускать. Наконец он прикусил губу и сказал:
«Но почему он уехал?»
Все мои старания были напрасны.
«Что случилось? — спросил я напрямик. — Что вам нужно от него? Не сомневаюсь, он хотел бы, чтобы я…»
«Он был моим другом!» — перебил он меня. Его голос дрожал от обиды.
«Вы нездоровы, — сказал я. — У вас что-то вот здесь… — Я указал на ранки, внимательно следя за каждым его движением, — на горле» Он даже не понял, о чем я говорю, нащупал пораненое место и потер его ладонью.
«Не знаю. Должно быть, москиты. Их полно кругом. — Он отвернулся и добавил: — Больше он ничего не говорил?»
Я долго стоял и смотрел ему вслед. Толпа расступалась перед тощей, нелепой, черной фигурой. Дома я рассказал Клодии о странных ранках на шее музыканта.
Это была наша последняя ночь в Новом Орлеане. Завтра, ближе к полуночи, мы поднимемся на борт корабля; на рассвете следующего дня он отплывет в Европу. Мы решили вместе погулять по городу. Она шла рядом со мной, тихая и нежная; теперь ее глаза всегда были печальны, словно пролитые слезы оставили в них свой след.
«Откуда же эти ранки? — спросила она. — Лестат пил его кровь во сне или с его согласия? Я просто теряюсь в догадках…»
«Наверное, одно из двух»
Я сам ничего не мог понять.
Я вспомнил, как Лестат сказал Клодии, что нашел человека, который будет лучшим вампиром. Неужели он говорил всерьез?
«Теперь это уже неважно, Луи» — напомнила она. Нам предстояло проститься с городом. Мы свернули с Рю-Рояль, пошли прочь от толпы. Город обнимал меня, я внимал ему всей душой и не хотел верить, что это наша последняя ночь.
Старый французский город давным-давно сгорел, на его месте выросли особняки в испанском стиле — они сохранились и по сей день. Мы медленно шли по узким улочкам, где не разъехаться двум экипажам; за побеленными оградами и парадными воротами угадывались райские сады, роскошные, как наш собственный; казалось, их полумрак полон прекрасных тайн и обещаний; высокие банановые пальмы качались над галереями, садовые дорожки терялись в зарослях папортника и цветов. Наверху, на балконе, смутно вырисовывались фигуры людей, теплый речной ветер заглушал их голоса и шелест веера в руках женщины… Стены домов заросли глицинией и страстоцветом, мы касались их плечами, станавливались, чтобы сорвать особенно прекрасную розу или ветку жимолости. В высоких окнах отблеск свечей метался по лепнине потолка, или радужно сияли хрустальные светильники; вот стройная женщина в вечернем туалете облокотилась на перильца балкона; драгоценные камни сверкали у нее на шее, терпкий запах ее духов смешивался с благоуханием ночи.
У нас были любимые улицы, сады, уголки, но нас неудержимо потянуло на окраину старого города, туда, где начинались бескрайние болота. Мимо нас по Байю-роуд проезжал экипаж за экипажем — семьи плантаторов спешили в оперу или в театр.
Огни города остались позади, запах садов утонул в густых испарениях болот. Вид высоких, раскачивающихся деревьев, обросших мхом, навеял воспоминания об ужасной кончине Лестата. Меня мутило. Когда-то так же ясно я представлял себе разлагающееся в гробу тело брата. Вот и теперь я видел перед собой труп Лестата, завернутый в простыню, в зловонной жиже меж корней дубов и кипарисов, уже обглоданный червями и болотными тварями. Хотя — кто знает? — может, они инстинктивно чувствовали, что высохшие останки скрывают в себе смертоносный яд и не прикоснулись к ним.
Мы повернули и быстро пошли назад, в самое сердце старого города.
Клодия нежно пожала мою руку — она хотела успокоить меня. Она прижимала к груди огромный букет цветов, которые собрала в городе, вдыхала его запах. Вдруг она прошептала так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова:
«Луи, ты все еще терзаешь себя, а ведь тебе известно лучшее лекарство. Пусть разум… пусть разум подчиниться плоти. — Клодия выпустила мою ладонь, шагнула в сторону и на прощание шепнула еще раз: — Забудь Лестата. Пусть разум подчинится плоти…»
Мне вспомнились строчки из книги стихов, которую я держал в руках, когда она впервые произнесла эти слова:
Рот красен, желто-золотой.
Ужасный взор горит:
Пугает кожа белизной,
То Жизнь по Смерти, дух ночной,
Что сердце леденит*.
[*Отрывок из «Баллады о старом мореходе» С. Т. Колриджа дан в переводе С. Гумилева. ]
Она улыбнулась из-за угла и через мгновение ее желтое платье растворилось в темноте.
«Но почему он уехал?»
Все мои старания были напрасны.
«Что случилось? — спросил я напрямик. — Что вам нужно от него? Не сомневаюсь, он хотел бы, чтобы я…»
«Он был моим другом!» — перебил он меня. Его голос дрожал от обиды.
«Вы нездоровы, — сказал я. — У вас что-то вот здесь… — Я указал на ранки, внимательно следя за каждым его движением, — на горле» Он даже не понял, о чем я говорю, нащупал пораненое место и потер его ладонью.
«Не знаю. Должно быть, москиты. Их полно кругом. — Он отвернулся и добавил: — Больше он ничего не говорил?»
Я долго стоял и смотрел ему вслед. Толпа расступалась перед тощей, нелепой, черной фигурой. Дома я рассказал Клодии о странных ранках на шее музыканта.
Это была наша последняя ночь в Новом Орлеане. Завтра, ближе к полуночи, мы поднимемся на борт корабля; на рассвете следующего дня он отплывет в Европу. Мы решили вместе погулять по городу. Она шла рядом со мной, тихая и нежная; теперь ее глаза всегда были печальны, словно пролитые слезы оставили в них свой след.
«Откуда же эти ранки? — спросила она. — Лестат пил его кровь во сне или с его согласия? Я просто теряюсь в догадках…»
«Наверное, одно из двух»
Я сам ничего не мог понять.
Я вспомнил, как Лестат сказал Клодии, что нашел человека, который будет лучшим вампиром. Неужели он говорил всерьез?
«Теперь это уже неважно, Луи» — напомнила она. Нам предстояло проститься с городом. Мы свернули с Рю-Рояль, пошли прочь от толпы. Город обнимал меня, я внимал ему всей душой и не хотел верить, что это наша последняя ночь.
Старый французский город давным-давно сгорел, на его месте выросли особняки в испанском стиле — они сохранились и по сей день. Мы медленно шли по узким улочкам, где не разъехаться двум экипажам; за побеленными оградами и парадными воротами угадывались райские сады, роскошные, как наш собственный; казалось, их полумрак полон прекрасных тайн и обещаний; высокие банановые пальмы качались над галереями, садовые дорожки терялись в зарослях папортника и цветов. Наверху, на балконе, смутно вырисовывались фигуры людей, теплый речной ветер заглушал их голоса и шелест веера в руках женщины… Стены домов заросли глицинией и страстоцветом, мы касались их плечами, станавливались, чтобы сорвать особенно прекрасную розу или ветку жимолости. В высоких окнах отблеск свечей метался по лепнине потолка, или радужно сияли хрустальные светильники; вот стройная женщина в вечернем туалете облокотилась на перильца балкона; драгоценные камни сверкали у нее на шее, терпкий запах ее духов смешивался с благоуханием ночи.
У нас были любимые улицы, сады, уголки, но нас неудержимо потянуло на окраину старого города, туда, где начинались бескрайние болота. Мимо нас по Байю-роуд проезжал экипаж за экипажем — семьи плантаторов спешили в оперу или в театр.
Огни города остались позади, запах садов утонул в густых испарениях болот. Вид высоких, раскачивающихся деревьев, обросших мхом, навеял воспоминания об ужасной кончине Лестата. Меня мутило. Когда-то так же ясно я представлял себе разлагающееся в гробу тело брата. Вот и теперь я видел перед собой труп Лестата, завернутый в простыню, в зловонной жиже меж корней дубов и кипарисов, уже обглоданный червями и болотными тварями. Хотя — кто знает? — может, они инстинктивно чувствовали, что высохшие останки скрывают в себе смертоносный яд и не прикоснулись к ним.
Мы повернули и быстро пошли назад, в самое сердце старого города.
Клодия нежно пожала мою руку — она хотела успокоить меня. Она прижимала к груди огромный букет цветов, которые собрала в городе, вдыхала его запах. Вдруг она прошептала так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова:
«Луи, ты все еще терзаешь себя, а ведь тебе известно лучшее лекарство. Пусть разум… пусть разум подчиниться плоти. — Клодия выпустила мою ладонь, шагнула в сторону и на прощание шепнула еще раз: — Забудь Лестата. Пусть разум подчинится плоти…»
Мне вспомнились строчки из книги стихов, которую я держал в руках, когда она впервые произнесла эти слова:
Рот красен, желто-золотой.
Ужасный взор горит:
Пугает кожа белизной,
То Жизнь по Смерти, дух ночной,
Что сердце леденит*.
[*Отрывок из «Баллады о старом мореходе» С. Т. Колриджа дан в переводе С. Гумилева. ]
Она улыбнулась из-за угла и через мгновение ее желтое платье растворилось в темноте.
Страница 62 из 131
