Предупреждение: инцест, смерть героев, сомнительная мораль – апология индивидуализма, оправдание зла, причиненного людям в интересах отдельной личности (хотя теоретических рассуждений на эту тему в тексте немного).
Добавить в моё избранное
277 мин, 18 сек 10167
-Ах, вот как, — сказал Стефан, состроив обиженную гримаску, — ты уже не подпрыгиваешь и не кричишь диким голосом, когда я подкрадываюсь к тебе сзади. Придется придумать что-нибудь другое.
Феликс рассмеялся и повернулся к нему лицом. Гибкое тело Стефана прильнуло к нему, руки томно, словно нехотя обвились вокруг его шеи. Во всех движениях Стефана было столько неописуемой сладострастной грации, что Феликс всякий раз казался себе рядом с ним каким-то неумелым и неуклюжим. Они стояли, обнявшись, просто обнимались и все — Стефану это доставляло какое-то необъяснимое наслаждение. Он мог проводить минуты и даже, наверное, часы, просто тесно прижавшись к Феликсу. На его лице при этом появлялось странное, внимательное выражение, как будто он то ли прислушивался, то ли присматривался к чему-то. «Что с тобой?» — как-то спросил Феликс, когда он в очередной раз надолго замер, прильнув к Феликсовой груди. — Твое сердце бьется«— тихо отвечал Стефан. — Господи, ну что в этом необычного?» — «Не знаю, но это так… захватывает. В любимом человеке все, даже биение сердца, кажется необыкновенным, неповторимым и очень важным» Но, когда Феликс пару раз шутливо пытался послушать сердце Стефана, тот сразу принимался суетливо ерзать в объятиях любовника, стараясь болтовней отвлечь его от этого намерения.
-Лето все ближе, ночи стали так коротки, — пожаловался Стефан. — У нас все меньше времени друг для друга…
Когда его щека коснулась щеки Феликса, дизайнер в который раз отметил необычную гладкость и свежесть Стефановой кожи, точно ему никогда не приходилось бриться. Сам он брился сегодня утром и чувствовал, что щеки уже стали шершавыми. Невольно он отстранился от Стефана, боясь поцарапать своей щетиной его нежнейшую щеку, которая была не только гладкой, но и необыкновенной чистой. Ни следа всяких мелких изъянов и шероховатостей, которые неизбежно присутствуют на человеческой коже. Поверхность его тела была бы поистине неестественна в своем совершенстве, если бы не один-единственный недостаток — странной формы шрам на шее. Наверное, с этой раной были связаны какие-то болезненные и мучительные воспоминания, потому что Стефан всякий раз напрягается, ощущая губы Феликса на этом чувствительном месте.
«Он слишком совершенен для меня, — в который раз сказал себе Феликс, бережно обнимая ласкавшееся к нему удивительное существо. — Чем я заслужил его? Зачем я ему нужен?»
-Ох, что это я! — вдруг опомнился Стефан, выскальзывая из его объятий. — Я хотел показать тебе кое-что и забыл. Пошли!
Он ухватил Феликса за руку своими ледяными пальцами и торжественно повел в гостиную, где на самом видном месте висел законченный Феликсом на днях портрет Стефана. Выполненное в современном стиле изображение не очень соответствовало роскошной старинной раме, в которую было заключено.
-Ну, как? — с гордостью спросил Стефан. — Не правда ли, я нашел чудесную раму? И место самое подходящее.
Склонив голову на бок, Феликс внимательно разглядывал свою работу.
-Да уж, рама будет получше самого портрета, — сказал он наконец.
-Не говори ерунды, — отозвался Стефан. — Ты можешь гордиться собой.
-Да ладно, — Феликс махнул рукой. — Не стоило вообще затевать все это.
-О чем ты? — Стефан обеспокоено нахмурился. — Так, ну-ка, посмотри на меня! У тебя что, снова эти дурацкие мысли о недостаточной самореализации?
-Да нет, просто сегодня мы виделись с Тадзьо, и речь зашла о живописи. Мы говорили о портрете князя Стефана Батория работы Бернини-младшего. Вот это действительно шедевр.
Стефан молча смотрел на Феликса широко раскрытыми глазами, точно неимоверно потрясенный его словами.
-Что с тобой? — спросил Феликс, растерявшись.
-Бернини, — повторил Стефан. — Ты сказал: Бернини? Я не ослышался?
-Ну да, а что тут такого?
-Ты видел эту картину?
-Естественно! А кто ее не видел? Ты что, никогда не был в Художественных собраниях?
-Ты хочешь сказать, что мой портрет находится в Художественных собраниях?
-Твой портрет. — настал черед Феликса остолбенеть от изумления.
В ушах невольно зазвучал голос Тадзьо: «Твоему Стефану триста шестьдесят восемь лет. И именно он, а не его предок изображен на этом портрете»
Стефан же — что было весьма подозрительно — долго не мог найти, что ответить. Его глаза бегали из стороны в сторону, точно он только что невольно выдал страшную тайну. Когда же он наконец заговорил, голос его звучал с несколько преувеличенной непринужденностью: — О, я всего лишь имел в виду, что этот портрет должен принадлежать мне. Просто я до этого дня считал его утерянным и мечтал найти и вернуть в свою коллекцию, и вдруг он отыскивается у меня под носом, поэтому я так удивился. Я-то думал, что он давно уже за границей, ведь на нашей несчастной земле побывало столько захватчиков, которые растащили все, что сколько-нибудь ценно.
Феликс рассмеялся и повернулся к нему лицом. Гибкое тело Стефана прильнуло к нему, руки томно, словно нехотя обвились вокруг его шеи. Во всех движениях Стефана было столько неописуемой сладострастной грации, что Феликс всякий раз казался себе рядом с ним каким-то неумелым и неуклюжим. Они стояли, обнявшись, просто обнимались и все — Стефану это доставляло какое-то необъяснимое наслаждение. Он мог проводить минуты и даже, наверное, часы, просто тесно прижавшись к Феликсу. На его лице при этом появлялось странное, внимательное выражение, как будто он то ли прислушивался, то ли присматривался к чему-то. «Что с тобой?» — как-то спросил Феликс, когда он в очередной раз надолго замер, прильнув к Феликсовой груди. — Твое сердце бьется«— тихо отвечал Стефан. — Господи, ну что в этом необычного?» — «Не знаю, но это так… захватывает. В любимом человеке все, даже биение сердца, кажется необыкновенным, неповторимым и очень важным» Но, когда Феликс пару раз шутливо пытался послушать сердце Стефана, тот сразу принимался суетливо ерзать в объятиях любовника, стараясь болтовней отвлечь его от этого намерения.
-Лето все ближе, ночи стали так коротки, — пожаловался Стефан. — У нас все меньше времени друг для друга…
Когда его щека коснулась щеки Феликса, дизайнер в который раз отметил необычную гладкость и свежесть Стефановой кожи, точно ему никогда не приходилось бриться. Сам он брился сегодня утром и чувствовал, что щеки уже стали шершавыми. Невольно он отстранился от Стефана, боясь поцарапать своей щетиной его нежнейшую щеку, которая была не только гладкой, но и необыкновенной чистой. Ни следа всяких мелких изъянов и шероховатостей, которые неизбежно присутствуют на человеческой коже. Поверхность его тела была бы поистине неестественна в своем совершенстве, если бы не один-единственный недостаток — странной формы шрам на шее. Наверное, с этой раной были связаны какие-то болезненные и мучительные воспоминания, потому что Стефан всякий раз напрягается, ощущая губы Феликса на этом чувствительном месте.
«Он слишком совершенен для меня, — в который раз сказал себе Феликс, бережно обнимая ласкавшееся к нему удивительное существо. — Чем я заслужил его? Зачем я ему нужен?»
-Ох, что это я! — вдруг опомнился Стефан, выскальзывая из его объятий. — Я хотел показать тебе кое-что и забыл. Пошли!
Он ухватил Феликса за руку своими ледяными пальцами и торжественно повел в гостиную, где на самом видном месте висел законченный Феликсом на днях портрет Стефана. Выполненное в современном стиле изображение не очень соответствовало роскошной старинной раме, в которую было заключено.
-Ну, как? — с гордостью спросил Стефан. — Не правда ли, я нашел чудесную раму? И место самое подходящее.
Склонив голову на бок, Феликс внимательно разглядывал свою работу.
-Да уж, рама будет получше самого портрета, — сказал он наконец.
-Не говори ерунды, — отозвался Стефан. — Ты можешь гордиться собой.
-Да ладно, — Феликс махнул рукой. — Не стоило вообще затевать все это.
-О чем ты? — Стефан обеспокоено нахмурился. — Так, ну-ка, посмотри на меня! У тебя что, снова эти дурацкие мысли о недостаточной самореализации?
-Да нет, просто сегодня мы виделись с Тадзьо, и речь зашла о живописи. Мы говорили о портрете князя Стефана Батория работы Бернини-младшего. Вот это действительно шедевр.
Стефан молча смотрел на Феликса широко раскрытыми глазами, точно неимоверно потрясенный его словами.
-Что с тобой? — спросил Феликс, растерявшись.
-Бернини, — повторил Стефан. — Ты сказал: Бернини? Я не ослышался?
-Ну да, а что тут такого?
-Ты видел эту картину?
-Естественно! А кто ее не видел? Ты что, никогда не был в Художественных собраниях?
-Ты хочешь сказать, что мой портрет находится в Художественных собраниях?
-Твой портрет. — настал черед Феликса остолбенеть от изумления.
В ушах невольно зазвучал голос Тадзьо: «Твоему Стефану триста шестьдесят восемь лет. И именно он, а не его предок изображен на этом портрете»
Стефан же — что было весьма подозрительно — долго не мог найти, что ответить. Его глаза бегали из стороны в сторону, точно он только что невольно выдал страшную тайну. Когда же он наконец заговорил, голос его звучал с несколько преувеличенной непринужденностью: — О, я всего лишь имел в виду, что этот портрет должен принадлежать мне. Просто я до этого дня считал его утерянным и мечтал найти и вернуть в свою коллекцию, и вдруг он отыскивается у меня под носом, поэтому я так удивился. Я-то думал, что он давно уже за границей, ведь на нашей несчастной земле побывало столько захватчиков, которые растащили все, что сколько-нибудь ценно.
Страница 28 из 78
