С любовью посвящаю эту книгу Стэну Райсу, Кристоферу Райсу и Джону Престону, а также памяти моих любимых издателей Джона Доддса и Уильяма Уайтхеда...
Добавить в моё избранное
842 мин, 59 сек 3235
— Стоило мне прийти, и я могла бы уничтожить твой храм. Я могла бы захоронить царя и царицу в морской пучине. Я могла бы даже уничтожить их и таким образом уничтожить нас всех. А этого мне делать не хотелось. Поэтому я просто оставила все как есть. А чего ты мог ожидать от меня? Я не могла снять это бремя с твоих плеч. Я не могла тебе помочь. Вот и не пришла.
Он ожидал услышать нечто гораздо худшее. Это создание могло даже нравиться. С другой стороны, это лишь начало. А ее ответ правдив не до конца.
— Нет? — спросила она. На ее лице появились едва заметные морщинки — свидетельства того, что когда-то она была человеком. — А какова же по-твоему правда? Что я ничего не была тебе должна, что отнюдь не обязана была сообщать тебе о своем существовании и что с твоей стороны дерзко предполагать, будто мне следовало тебе открыться? Я видела тысячи таких, как ты. Мне известно, когда вы появляетесь и когда вы погибаете. Но что мне за дело до всех вас? Мы собрались вместе по необходимости. Мы в опасности. Все нам подобные на свете в опасности! И возможно, когда все закончится, мы станем любить и уважать друг друга. А возможно, и нет. Может случиться и так, что не останется никого из нас.
— Может, — тихо сказал он и не смог сдержать улыбку. Она была права. И ему нравилась жесткая манера ее разговора.
По своему опыту он знал, что все бессмертные отмечены печатью той эпохи, когда они родились. Значит, это правда даже в отношении столь древней женщины, в чьих словах, несмотря на мягкий тембр голоса, сквозила дикарская простота.
— Я совершенно растерян, — неуверенно произнес он. — Я пережил случившееся тяжелее, чем следовало. Мое тело в порядке, но это старый трюк. — Он усмехнулся. — Однако я не могу разобраться в своем новом взгляде на вещи. В душе моей только горечь, абсолютный… — Он запнулся.
— Абсолютный мрак, — закончила она.
— Ты права. Никогда еще наше существование не казалось таким бессмысленным. Я говорю не только о нас. Я говорю, выражаясь твоими словами, — о всех нам подобных на свете. Это смешно, не так ли? Сознание — это же смешно!
— Нет, — сказала она. — Это не так.
— Я с тобой не согласен. Ты решила меня опекать? Скажи, сколько лет ты прожила до того, как я родился? Сколько ты знаешь того, чего не знаю я? Он опять вспомнил свое заточение, жгучие уколы льда, боль, простреливающую руки и ноги. Он подумал о голосах бессмертных, ответивших на его зов; о тех, кто спешил к нему на помощь, но один за другим попадал под воспламеняющие удары Акаши. Он не видел, как они погибали, но он слышал их предсмертные крики! И что означали для него сны — видения о близнецах?
Неожиданно она обеими ладонями слегка сжала его правую руку. Ему показалось, что рука попала в пасть какого-то механизма. И хотя Мариус производил точно такое же впечатление на тех, кто был моложе его, ему самому еще не доводилось ощутить столь подавляющую силу.
— Мариус, ты нам нужен, — тепло сказала она, и в желтом свете, лившемся из распахнутой за ее спиной двери и окон, на секунду блеснули ее глаза.
— Бога ради, зачем? — Ладно, хватит шуток, — ответила она. — Проходи в дом. Нам нужно поговорить, пока еще есть время.
— О чем? — настаивал он. — О том, почему Мать даровала нам жизнь? Мне известен ответ на этот вопрос. И он не вызывает у меня ничего, кроме смеха. Тебя она, очевидно, убить не может, а нас… нас пощадили потому, что так хочет Лестат. Ты ведь знаешь об этом, не так ли? Две тысячи лет я заботился о ней, защищал ее, боготворил, а теперь она пощадила меня из любви к двухсотлетнему юнцу по имени Лестат!
— Я бы на твоем месте не заявлял об этом столь уверенно! — вмешался в их разговор Сантино.
— Да, — согласилась женщина. — У нее есть и другие причины. Но нам нужно многое обдумать…
— Я знаю, что ты права, — сказал он. — Но у меня уже не хватает душевных сил. Видишь ли, мои иллюзии разбиты, а я даже не подозревал, что это иллюзии. Я-то думал, что набрался такой мудрости! Это был главный источник моей гордости. Я был рядом с вечным! А потом, когда я увидел, что она встала на ноги, я понял, что сбылись все мои потаенные надежды и мечты. Она была живая! Живая! А я играл роль служителя, раба, вечного хранителя гробницы…
Но разве может он выразить и объяснить все словами? Достаточно вспомнить ее злобную усмешку, издевательский тон, обрушившийся лед… А потом — холодная тьма и близнецы… Ах да, близнецы! Они тоже имеют первостепенное значение. И внезапно его осенило, что сон в некотором роде околдовал его. Следовало уже давно выяснить о нем все. Он взглянул на нее, и ему внезапно показалось, что сон окутал ее, увлек в те суровые времена. Он увидел солнце; увидел труп матери; увидел близнецов, склонившихся над телом. Столько вопросов…
— Но какое отношение к этой катастрофе имеют сны? — Тон его неожиданно стал требовательным.
Он ожидал услышать нечто гораздо худшее. Это создание могло даже нравиться. С другой стороны, это лишь начало. А ее ответ правдив не до конца.
— Нет? — спросила она. На ее лице появились едва заметные морщинки — свидетельства того, что когда-то она была человеком. — А какова же по-твоему правда? Что я ничего не была тебе должна, что отнюдь не обязана была сообщать тебе о своем существовании и что с твоей стороны дерзко предполагать, будто мне следовало тебе открыться? Я видела тысячи таких, как ты. Мне известно, когда вы появляетесь и когда вы погибаете. Но что мне за дело до всех вас? Мы собрались вместе по необходимости. Мы в опасности. Все нам подобные на свете в опасности! И возможно, когда все закончится, мы станем любить и уважать друг друга. А возможно, и нет. Может случиться и так, что не останется никого из нас.
— Может, — тихо сказал он и не смог сдержать улыбку. Она была права. И ему нравилась жесткая манера ее разговора.
По своему опыту он знал, что все бессмертные отмечены печатью той эпохи, когда они родились. Значит, это правда даже в отношении столь древней женщины, в чьих словах, несмотря на мягкий тембр голоса, сквозила дикарская простота.
— Я совершенно растерян, — неуверенно произнес он. — Я пережил случившееся тяжелее, чем следовало. Мое тело в порядке, но это старый трюк. — Он усмехнулся. — Однако я не могу разобраться в своем новом взгляде на вещи. В душе моей только горечь, абсолютный… — Он запнулся.
— Абсолютный мрак, — закончила она.
— Ты права. Никогда еще наше существование не казалось таким бессмысленным. Я говорю не только о нас. Я говорю, выражаясь твоими словами, — о всех нам подобных на свете. Это смешно, не так ли? Сознание — это же смешно!
— Нет, — сказала она. — Это не так.
— Я с тобой не согласен. Ты решила меня опекать? Скажи, сколько лет ты прожила до того, как я родился? Сколько ты знаешь того, чего не знаю я? Он опять вспомнил свое заточение, жгучие уколы льда, боль, простреливающую руки и ноги. Он подумал о голосах бессмертных, ответивших на его зов; о тех, кто спешил к нему на помощь, но один за другим попадал под воспламеняющие удары Акаши. Он не видел, как они погибали, но он слышал их предсмертные крики! И что означали для него сны — видения о близнецах?
Неожиданно она обеими ладонями слегка сжала его правую руку. Ему показалось, что рука попала в пасть какого-то механизма. И хотя Мариус производил точно такое же впечатление на тех, кто был моложе его, ему самому еще не доводилось ощутить столь подавляющую силу.
— Мариус, ты нам нужен, — тепло сказала она, и в желтом свете, лившемся из распахнутой за ее спиной двери и окон, на секунду блеснули ее глаза.
— Бога ради, зачем? — Ладно, хватит шуток, — ответила она. — Проходи в дом. Нам нужно поговорить, пока еще есть время.
— О чем? — настаивал он. — О том, почему Мать даровала нам жизнь? Мне известен ответ на этот вопрос. И он не вызывает у меня ничего, кроме смеха. Тебя она, очевидно, убить не может, а нас… нас пощадили потому, что так хочет Лестат. Ты ведь знаешь об этом, не так ли? Две тысячи лет я заботился о ней, защищал ее, боготворил, а теперь она пощадила меня из любви к двухсотлетнему юнцу по имени Лестат!
— Я бы на твоем месте не заявлял об этом столь уверенно! — вмешался в их разговор Сантино.
— Да, — согласилась женщина. — У нее есть и другие причины. Но нам нужно многое обдумать…
— Я знаю, что ты права, — сказал он. — Но у меня уже не хватает душевных сил. Видишь ли, мои иллюзии разбиты, а я даже не подозревал, что это иллюзии. Я-то думал, что набрался такой мудрости! Это был главный источник моей гордости. Я был рядом с вечным! А потом, когда я увидел, что она встала на ноги, я понял, что сбылись все мои потаенные надежды и мечты. Она была живая! Живая! А я играл роль служителя, раба, вечного хранителя гробницы…
Но разве может он выразить и объяснить все словами? Достаточно вспомнить ее злобную усмешку, издевательский тон, обрушившийся лед… А потом — холодная тьма и близнецы… Ах да, близнецы! Они тоже имеют первостепенное значение. И внезапно его осенило, что сон в некотором роде околдовал его. Следовало уже давно выяснить о нем все. Он взглянул на нее, и ему внезапно показалось, что сон окутал ее, увлек в те суровые времена. Он увидел солнце; увидел труп матери; увидел близнецов, склонившихся над телом. Столько вопросов…
— Но какое отношение к этой катастрофе имеют сны? — Тон его неожиданно стал требовательным.
Страница 130 из 228
