С любовью посвящаю эту книгу Стэну Райсу, Кристоферу Райсу и Джону Престону, а также памяти моих любимых издателей Джона Доддса и Уильяма Уайтхеда...
Добавить в моё избранное
842 мин, 59 сек 3167
Но он не собирался покидать Афины. Он должен найти двоих оставшихся вампиров и сказать им, что он очень сожалеет о случившемся и никогда, никогда больше не будет использовать против них свою силу. Они должны поговорить с ним! Они должны остаться с ним. Должны!
Пробудившись на следующую ночь, он стал прислушиваться. Через час они поднялись из своих могил. Убежищем им служил дом в Плаке, где находилась одна из шумных и дымных таверн, выходящих на улицу. Он понял, что днем они спали в подвале, а с наступлением темноты выходили посмотреть, как поют и танцуют в таверне смертные. «Ламия» старое греческое название вампира. Так называлось и это заведение, где потоком текла рецина, электрогитары исполняли простенькие греческие мелодии, а молодые люди танцевали друг с другом, соблазнительно, словно женщины, покачивая бедрами. Стены украшали плакаты с эпизодами из«вампирских» фильмов — Бела Лугоши в роли Дракулы, белолицая Глория Холден в роли его дочери — и портреты голубоглазого блондина Вампира Лестата.
Значит, у них тоже есть чувство юмора, с нежностью подумал он, заглядывая внутрь. Но лица сидевшей за столиком пары вампиров не выражали ничего, кроме скорби и страха. И вид у них был совершенно беспомощный.
Когда в проеме открытой двери на фоне уличного света возник его силуэт, они даже не шелохнулись. Что они подумали, увидев его длинный плащ? Что он чудовище, сошедшее с плаката, дабы уничтожить их, в то время как они практически неуязвимы для всего остального в этом мире?
«Я пришел с миром. Я только хочу с вами поговорить. Ничто не вызовет во мне гнева. Я пришел с… любовью»
Вампиры словно оцепенели от ужаса. Вдруг один из них вскочил из-за стола, и одновременно раздался душераздирающий вопль обоих. Огонь буквально ослепил его, как ослепил и смертных, в панике протискивавшихся мимо него к выходу. Вампиров охватило пламя, и они погибали в неистовом и жутком танце, широко раскидывая в стороны ноги и руки. Загорелся и дом — дымились балки, взрывались стеклянные бутылки, в низкое небо взлетали оранжевые искры.
Неужели это сделал он? Неужели он — хочет он того или нет — несет смерть всем остальным?
По белому лицу на накрахмаленную рубашку стекали кровавые слезы. Он прикрыл лицо плащом в знак уважения к тому, что происходило на его глазах: к погибающим в доме вампирам.
Нет, он не мог совершить такое, не мог. Смертные толкали его со всех сторон, отпихивая с дороги, но он словно даже не замечал этого. Вой сирен резанул слух. Он моргал, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в сиянии ослепительных огней.
И тогда, в минуту жестокого прозрения, он понял, что его вины здесь нет. Потому что увидел ту, которая сотворила весь этот кошмар! Закутавшись в серый шерстяной плащ, она стояла в глубине темной аллеи и молча наблюдала за ним.
И когда их глаза встретились, она тихо прошептала его имя: — Хайман, мой Хайман!
Его разум вдруг опустел, словно кто-то одним движением начисто стер из него все мысли. Как будто снизошедший сверху белый свет разом уничтожил все детали. В первый момент он не чувствовал ничего, кроме спокойствия и безмятежности. Он не слышал яростного рева пламени, не ощущал отчаянных толчков смертных…
Охваченный непреодолимым ужасом, он просто смотрел на нее, такую же прекрасную, изящную и утонченную, какой она была всегда. Он вспомнил все, чему когда-либо был свидетелем, что представлял собой сам и что знал.
Перед ним распахнулось время — века и тысячелетия словно помчались назад, к самым истокам. Первое Поколение… Он знал все. Он дрожал и плакал. И вдруг услышал собственный голос, враждебный и обвиняющий: — Ты!
Внезапная испепеляющая вспышка раскрыла перед ним и позволила в полной мере ощутить ее могущество. Жар ударил в грудь, и он, спотыкаясь, попятился.
«О боги, ты и меня убьешь!»
Но она не могла услышать его мысли! Он ударился о выбеленную стену. Голову наполнила сильнейшая боль.
Но он не утратил способности видеть, слышать и думать! Сердце по-прежнему билось ровно. Его не охватило пламя!
Он сосредоточился и, собрав все силы, бросился в жестокую атаку на невидимую энергию.
— Опять замышляешь козни, моя повелительница? — вскричал он на древнем языке. И столько человечности звучало в его голосе!
Но все закончилось. Аллея была пуста. Она исчезла.
Точнее говоря, она взлетела, поднялась вертикально вверх, точно так же, как часто делал это и он; ее стремительное движение было недоступно глазам. И тем не менее он ощущал, как она постепенно удаляется. Взглянув вверх, он без усилий нашел ее взглядом — крошечная черточка, удаляющаяся на запад среди обрывков белесого облака.
Резкие звуки заставили его вздрогнуть — вой сирен, громкие голоса, оглушительный треск обваливающихся балок сгоревшего дома. Узкая улочка была буквально запружена людьми, из близлежащих таверн по-прежнему доносилась музыка.
Пробудившись на следующую ночь, он стал прислушиваться. Через час они поднялись из своих могил. Убежищем им служил дом в Плаке, где находилась одна из шумных и дымных таверн, выходящих на улицу. Он понял, что днем они спали в подвале, а с наступлением темноты выходили посмотреть, как поют и танцуют в таверне смертные. «Ламия» старое греческое название вампира. Так называлось и это заведение, где потоком текла рецина, электрогитары исполняли простенькие греческие мелодии, а молодые люди танцевали друг с другом, соблазнительно, словно женщины, покачивая бедрами. Стены украшали плакаты с эпизодами из«вампирских» фильмов — Бела Лугоши в роли Дракулы, белолицая Глория Холден в роли его дочери — и портреты голубоглазого блондина Вампира Лестата.
Значит, у них тоже есть чувство юмора, с нежностью подумал он, заглядывая внутрь. Но лица сидевшей за столиком пары вампиров не выражали ничего, кроме скорби и страха. И вид у них был совершенно беспомощный.
Когда в проеме открытой двери на фоне уличного света возник его силуэт, они даже не шелохнулись. Что они подумали, увидев его длинный плащ? Что он чудовище, сошедшее с плаката, дабы уничтожить их, в то время как они практически неуязвимы для всего остального в этом мире?
«Я пришел с миром. Я только хочу с вами поговорить. Ничто не вызовет во мне гнева. Я пришел с… любовью»
Вампиры словно оцепенели от ужаса. Вдруг один из них вскочил из-за стола, и одновременно раздался душераздирающий вопль обоих. Огонь буквально ослепил его, как ослепил и смертных, в панике протискивавшихся мимо него к выходу. Вампиров охватило пламя, и они погибали в неистовом и жутком танце, широко раскидывая в стороны ноги и руки. Загорелся и дом — дымились балки, взрывались стеклянные бутылки, в низкое небо взлетали оранжевые искры.
Неужели это сделал он? Неужели он — хочет он того или нет — несет смерть всем остальным?
По белому лицу на накрахмаленную рубашку стекали кровавые слезы. Он прикрыл лицо плащом в знак уважения к тому, что происходило на его глазах: к погибающим в доме вампирам.
Нет, он не мог совершить такое, не мог. Смертные толкали его со всех сторон, отпихивая с дороги, но он словно даже не замечал этого. Вой сирен резанул слух. Он моргал, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в сиянии ослепительных огней.
И тогда, в минуту жестокого прозрения, он понял, что его вины здесь нет. Потому что увидел ту, которая сотворила весь этот кошмар! Закутавшись в серый шерстяной плащ, она стояла в глубине темной аллеи и молча наблюдала за ним.
И когда их глаза встретились, она тихо прошептала его имя: — Хайман, мой Хайман!
Его разум вдруг опустел, словно кто-то одним движением начисто стер из него все мысли. Как будто снизошедший сверху белый свет разом уничтожил все детали. В первый момент он не чувствовал ничего, кроме спокойствия и безмятежности. Он не слышал яростного рева пламени, не ощущал отчаянных толчков смертных…
Охваченный непреодолимым ужасом, он просто смотрел на нее, такую же прекрасную, изящную и утонченную, какой она была всегда. Он вспомнил все, чему когда-либо был свидетелем, что представлял собой сам и что знал.
Перед ним распахнулось время — века и тысячелетия словно помчались назад, к самым истокам. Первое Поколение… Он знал все. Он дрожал и плакал. И вдруг услышал собственный голос, враждебный и обвиняющий: — Ты!
Внезапная испепеляющая вспышка раскрыла перед ним и позволила в полной мере ощутить ее могущество. Жар ударил в грудь, и он, спотыкаясь, попятился.
«О боги, ты и меня убьешь!»
Но она не могла услышать его мысли! Он ударился о выбеленную стену. Голову наполнила сильнейшая боль.
Но он не утратил способности видеть, слышать и думать! Сердце по-прежнему билось ровно. Его не охватило пламя!
Он сосредоточился и, собрав все силы, бросился в жестокую атаку на невидимую энергию.
— Опять замышляешь козни, моя повелительница? — вскричал он на древнем языке. И столько человечности звучало в его голосе!
Но все закончилось. Аллея была пуста. Она исчезла.
Точнее говоря, она взлетела, поднялась вертикально вверх, точно так же, как часто делал это и он; ее стремительное движение было недоступно глазам. И тем не менее он ощущал, как она постепенно удаляется. Взглянув вверх, он без усилий нашел ее взглядом — крошечная черточка, удаляющаяся на запад среди обрывков белесого облака.
Резкие звуки заставили его вздрогнуть — вой сирен, громкие голоса, оглушительный треск обваливающихся балок сгоревшего дома. Узкая улочка была буквально запружена людьми, из близлежащих таверн по-прежнему доносилась музыка.
Страница 65 из 228
