Майклу Спенсеру и Монике Кендрик, лучшим из колдунов, которых я знаю.
Добавить в моё избранное
561 мин, 8 сек 16927
Но Дух выдержал взгляд его безжизненных серебристых глаз. За себя он не боялся. Пока еще не боялся. Эти двое давно мертвы, если они вообще жили по-настоящему, за пределами его сна.
— Разумеется, мы не жили по-настоящему, — сказал первый близнец, прочитав мысли Духа. — Мы — всего лишь твой сон.
— И мы не шляемся по ночам по пустынным шоссе и не убиваем маленьких мальчиков лишь для того, чтобы выпить их жизни.
— И в момент своей смерти он был невкусным, правда, любовь моя? Нет, Дух, мы не убивали того ребенка.
— Нет, это не мы. Чтобы оставаться красивыми, нам надо пить жизнь. Но это не мы. Мы — всего лишь твой сон…
Они и не рассчитывали на то, что он им поверит. За экзотическим ароматом, исходившим от близнецов. Дух чувствовал другой запах — запах смерти и разложения, сухой и прогорклый запах с бледно-коричневой кромкой. Их кожа вдруг показалась ему очень хрупкой. Впечатление было такое, что, если ветер подует чуть-чуть сильнее, он просто сорвет ее с тонких и ломких костей. Духу хотелось спросить, больно ли это, когда ты гниешь в могиле, и одиноко им там или нет. Ему хотелось спросить, как их похоронили — может быть, вместе. В одном гробу. Где хватило бы места для них двоих — для двух маленьких ссохшихся тел, которые входят друг в друга, как фрагменты картинки-головоломки из плоти и крови. Или их все-таки похоронили в двух разных гробах, но рядом, и им приходится тянуться сквозь рыхлую землю, чтобы соприкоснуться руками?
Ему надо было понять, что они собой представляют; опасны они или нет. Безо всякой охоты — лишь потому, что так было нужно, — он внутренне потянулся к ним, стараясь коснуться их мыслей. И у него получилось. Их мысли были как отзвуки эха, как безжизненные и пустынные комнаты, где бродят унылые призраки. Их мысли были легки, и трепетны, и холодны, как надгробные камни в серебряном свете луны; и ненасытны, как хищные звери, рвущие зубами добычу. Они взяли Духа с собой в могилу, и он увидел самую темную тьму — темнее, чем беззвездная ночь в горах, где он родился, темнее, чем чернота, что клубится у него за закрытыми веками, когда он лежит по ночам и не может заснуть, темнее, чем миг перед самым рассветом.
Он лежал на гниющем шелке и чувствовал, как его тело медленно высыхает, как содрогается обескровленная плоть. Он чувствовал потаенные ласки других существ, которые делили с ним эту могилу: бледных червей, и блестящих жуков с тонкими черными ножками, и каких-то совсем уже непонятных существ без имени и облика, неразличимых невооруженным глазом, мелких голодных тварей, которые превращали его мертвую плоть в новую жирную землю…
— Дух? Какого хрена вообще ты там делаешь! Ему на плечи легли руки Стива, большие, сильные и настоящие. Узловатые пальцы больно вонзились в плечи. Дух подался назад и прижался к Стиву спиной.
— Это не больно, — сказал он… Стиву? Или, может быть, близнецам? Он не знал, и ему было все равно.
— Что не больно? Ты с кем говоришь? — Смерть — это не больно, — сказал один из близнецов, и его глаза вспыхнули серебром. — Смерть — это сладостная темнота.
Второй близнец подхватил: — Только смерть длится вечно. Смерть — это вечная красота.
— Смерть — это любовник с тысячами языков…
— И ласки тысячи насекомых…
— Смерть — это просто.
— Смерть — это легко.
— СМЕРТЬ — ЭТО ЛЕГКО, СМЕРТЬ — ЭТО ЛЕГКО, СМЕРТЬ — ЭТО ЛЕГКО…
— Прекратите! — закричал Дух. Слова гремели у него в голове, обращались в ритм его сердца, тянули его к себе. — Прекратите! Оставьте меня в покое!
А потом Стив обнял его и прижал к себе, и Дух больше не чувствовал гнилостно-пряного запаха близнецов — только запах Стива, запах пива и грязных волос, запах любви и страха, — и он уткнулся лицом в плечо Стива, в его мягкую хлопковую футболку, а когда снова открыл глаза, близнецов уже не было. Дух слышал только далекий рев электростанции на том берегу озера и видел лишь темные ветви дуба, что тянулись к ясному небу в мерцающей россыпи звезд.
Дух молчал почти всю дорогу до дома. Он рассказал Стиву только о том, какие смертельно-красивые лица были у двух близнецов, об их ярких шелках и чарующем мертвом запахе. Он сказал, что ему даже не хочется думать о том, что может значить это явление из его сна: может быть, это был некий знак, а может — еще того хуже, — они были реальны. Он допил виски и заснул, свесив голову в окно. И ветер трепал его длинные волосы, и Стив то и дело переводил настороженный взгляд с мерцающей в лунном свете дороги на бледную щеку Духа, на изгиб его темной брови, на подрагивающие ресницы.
И опять Стив задумался о том, какие странные вещи творятся в этой вот голове — из чего состоит внутренний мир его друга, из какого непонятного вещества сотканы его видения. Там, на холме, Стив не заметил ничего необычного. Он не слышал ничего, кроме шелеста ветра в ветвях и далекого гула электростанции; и видел только старый корявый дуб, раскинувший черные ветви на фоне звездного неба.
— Разумеется, мы не жили по-настоящему, — сказал первый близнец, прочитав мысли Духа. — Мы — всего лишь твой сон.
— И мы не шляемся по ночам по пустынным шоссе и не убиваем маленьких мальчиков лишь для того, чтобы выпить их жизни.
— И в момент своей смерти он был невкусным, правда, любовь моя? Нет, Дух, мы не убивали того ребенка.
— Нет, это не мы. Чтобы оставаться красивыми, нам надо пить жизнь. Но это не мы. Мы — всего лишь твой сон…
Они и не рассчитывали на то, что он им поверит. За экзотическим ароматом, исходившим от близнецов. Дух чувствовал другой запах — запах смерти и разложения, сухой и прогорклый запах с бледно-коричневой кромкой. Их кожа вдруг показалась ему очень хрупкой. Впечатление было такое, что, если ветер подует чуть-чуть сильнее, он просто сорвет ее с тонких и ломких костей. Духу хотелось спросить, больно ли это, когда ты гниешь в могиле, и одиноко им там или нет. Ему хотелось спросить, как их похоронили — может быть, вместе. В одном гробу. Где хватило бы места для них двоих — для двух маленьких ссохшихся тел, которые входят друг в друга, как фрагменты картинки-головоломки из плоти и крови. Или их все-таки похоронили в двух разных гробах, но рядом, и им приходится тянуться сквозь рыхлую землю, чтобы соприкоснуться руками?
Ему надо было понять, что они собой представляют; опасны они или нет. Безо всякой охоты — лишь потому, что так было нужно, — он внутренне потянулся к ним, стараясь коснуться их мыслей. И у него получилось. Их мысли были как отзвуки эха, как безжизненные и пустынные комнаты, где бродят унылые призраки. Их мысли были легки, и трепетны, и холодны, как надгробные камни в серебряном свете луны; и ненасытны, как хищные звери, рвущие зубами добычу. Они взяли Духа с собой в могилу, и он увидел самую темную тьму — темнее, чем беззвездная ночь в горах, где он родился, темнее, чем чернота, что клубится у него за закрытыми веками, когда он лежит по ночам и не может заснуть, темнее, чем миг перед самым рассветом.
Он лежал на гниющем шелке и чувствовал, как его тело медленно высыхает, как содрогается обескровленная плоть. Он чувствовал потаенные ласки других существ, которые делили с ним эту могилу: бледных червей, и блестящих жуков с тонкими черными ножками, и каких-то совсем уже непонятных существ без имени и облика, неразличимых невооруженным глазом, мелких голодных тварей, которые превращали его мертвую плоть в новую жирную землю…
— Дух? Какого хрена вообще ты там делаешь! Ему на плечи легли руки Стива, большие, сильные и настоящие. Узловатые пальцы больно вонзились в плечи. Дух подался назад и прижался к Стиву спиной.
— Это не больно, — сказал он… Стиву? Или, может быть, близнецам? Он не знал, и ему было все равно.
— Что не больно? Ты с кем говоришь? — Смерть — это не больно, — сказал один из близнецов, и его глаза вспыхнули серебром. — Смерть — это сладостная темнота.
Второй близнец подхватил: — Только смерть длится вечно. Смерть — это вечная красота.
— Смерть — это любовник с тысячами языков…
— И ласки тысячи насекомых…
— Смерть — это просто.
— Смерть — это легко.
— СМЕРТЬ — ЭТО ЛЕГКО, СМЕРТЬ — ЭТО ЛЕГКО, СМЕРТЬ — ЭТО ЛЕГКО…
— Прекратите! — закричал Дух. Слова гремели у него в голове, обращались в ритм его сердца, тянули его к себе. — Прекратите! Оставьте меня в покое!
А потом Стив обнял его и прижал к себе, и Дух больше не чувствовал гнилостно-пряного запаха близнецов — только запах Стива, запах пива и грязных волос, запах любви и страха, — и он уткнулся лицом в плечо Стива, в его мягкую хлопковую футболку, а когда снова открыл глаза, близнецов уже не было. Дух слышал только далекий рев электростанции на том берегу озера и видел лишь темные ветви дуба, что тянулись к ясному небу в мерцающей россыпи звезд.
Дух молчал почти всю дорогу до дома. Он рассказал Стиву только о том, какие смертельно-красивые лица были у двух близнецов, об их ярких шелках и чарующем мертвом запахе. Он сказал, что ему даже не хочется думать о том, что может значить это явление из его сна: может быть, это был некий знак, а может — еще того хуже, — они были реальны. Он допил виски и заснул, свесив голову в окно. И ветер трепал его длинные волосы, и Стив то и дело переводил настороженный взгляд с мерцающей в лунном свете дороги на бледную щеку Духа, на изгиб его темной брови, на подрагивающие ресницы.
И опять Стив задумался о том, какие странные вещи творятся в этой вот голове — из чего состоит внутренний мир его друга, из какого непонятного вещества сотканы его видения. Там, на холме, Стив не заметил ничего необычного. Он не слышал ничего, кроме шелеста ветра в ветвях и далекого гула электростанции; и видел только старый корявый дуб, раскинувший черные ветви на фоне звездного неба.
Страница 18 из 147
