Майклу Спенсеру и Монике Кендрик, лучшим из колдунов, которых я знаю.
Добавить в моё избранное
561 мин, 8 сек 16985
Дух прочел вслух: — «Вы меня не знаете, но 9 ноября 1953 года Дилан Томас выпил подряд восемнадцать стаканов виски, а я пью стаканчик за вас» — Он взглянул на Стива. — Подписано как-то странно. Никто.
— И что это значит? — Да кто его знает.
— А может, приложишь ее ко лбу и все выяснишь? Или сразу пошлешь меня на хрен? — Ну, если тебе так не терпится, — сказал Дух и залпом допил остатки вина.
Он открыл глаза и растерянно заморгал.
— Я не спал.
Ночью Зиллах положил ему на язык еще одну марочку с нью-йоркским «распятием» и Никто уже окончательно перестал понимать, где он, с кем он и почему он вообще об этом задумывается. Он бродил по запутанным коридорам своего взвихренного сознания, безнадежно запутавшись в их сплетениях и не в силах отыскать дорогу назад, к знакомым голосам, которые он еще слышал — но смутно, едва различимо — и которые спорили и смеялись где-то вовне, и его тело дергалось и дрожало, как скелетик на ниточке.
Хотя, может быть, он и спал. Потому что ему точно снились какие-то странные сны. Ему снилось, что он пьет кровь из горячей бьющейся вены и вена пульсирует все слабее — в ритме обескровленного умирающего сердца. Ему снилось, что он вытирает свои испачканные кровью руки о лицо Зиллаха, а потом слизывает кровь с его ресниц, пьет кровь с губ Зиллаха, и от этого она кажется еще слаще. Ему снилось, что Молоха с Твигом буквально купаются в крови, размазывают кровь друг другу по волосам, катаются в ней полуголые, и их бледная кожа становится липко-красной. Но откуда взялось столько крови?
Это все потому, что у тебя зубы неострые, — прошелестел голос у него в голове. — Потому что ты не прокусывал кожу, а рвал ее зубами. Неужели ты не помнишь, как ты изодрал его горло в клочья, пока не добрался до крови! Неужели не помнишь, как Зиллах вгрызался ему в пах, словно безумный любовник-садист?
Никто постарался закрыться от этого голоса. Но он не мог забыть музыку криков, которая захлебнулась в тихих испуганных всхлипах боли и умолкла уже навсегда. Ему снилось, что он стоит у какой-то пересохшей колонки, у влажной бетонной трубы, забитой сорной травой и придорожным мусором. Была глухая ночь, рядом не было ни единого фонаря, но Никто видел и в темноте. Что это было? Обострение восприятия под действием кислоты, или в нем вдруг открылись таланты, о которых он даже не подозревал? На плече он держал чье-то обмякшее тело, все перепачканное в крови, с кожей, которая стала еще бледнее, чем раньше.
— Оставь его здесь, — сказал Зиллах, и Никто запихал тело подальше в трубу. Уже уходя, он оглянулся и увидел прядь белых волос, выбивавшихся из-под синей банданы. Прядь, пропитанную алой кровью… и на мгновение Никто застыл, пораженный. То, что случилось… это было чудовищно. Не то, что случилось, — поправил его голос, шепчуший в голове, — а то, что ты сделал. Кровь уже никогда не смоется с этих белых волос. Разве что только дождем или брызгами от проезжающих мимо машин. Теперь уже никто не вымоет эти волосы душистым шампунем и не просушит их феном. Может, какое-то время они будут расти — черные корни будут медленно прорастать сквозь холодную восковую кожу. А потом. они отделятся от черепа и повылезут прядь за прядью — мертвые, как и сам Лейн.
Но это был только сон. Конечно же, сон. Потому что иначе…
— О Господи, — прошептал он, и его передернуло.
— Кто? — Молоха склонился над ним с искренне озадаченным видом. Ты помнишь, как мы разделали твоего друга, или у тебя просто похмелье? Глаза Молохи, густо подведенные черным карандашом, поблескивали в полумраке. Его дыхание пахло чем-то сладким. Это был запах из детства. Печенье с шоколадом.
— Что-то не так, малыш? — спросил Твиг с переднего сиденья.
Никто не ответил. Он сел на диване, обнял Молоху за шею и уткнулся лицом в его черный пиджак. Ткань пахла потом и сладостями, сексом и… кровью. Кровью Лейна. Никто подумал, что, наверное, он тоже весь выпачкан в этой крови: она у него на плаще, на коже, на волосах. Потому что это был никакой не сон. Все это было на самом деле. Он убил Лейна, перегрыз ему горло зубами. Ему помогли — да. Но убил Лейна все-таки он.
Они настоящие вампиры, — подумал он. — И вчера ночью ты сам подписался на жизнь в крови и убийствах. Теперь тебе уже не вернуться в мир света. Твое время отныне — ночь. — И он ответил себе: — Ну и ладно. Все что угодно, лишь бы не быть одному.
— Вроде приехали, — сказал Молоха, осторожно укладывая Никто на диван. — Да, Твиг? — Ага. Улица Погорелой Церкви, 14. Потерянная Миля. Все как заказывали.
Потолок вагончика выгнулся и пошел рябью. Никто с трудом сфокусировал взгляд. Молоха и Твиг склонились над ним. Их осунувшиеся лица были испачканы кровью. Они улыбались. Они ждали, что будет делать Никто.
А где Зиллах?
— И что это значит? — Да кто его знает.
— А может, приложишь ее ко лбу и все выяснишь? Или сразу пошлешь меня на хрен? — Ну, если тебе так не терпится, — сказал Дух и залпом допил остатки вина.
19
— ПРОСЫПАЙСЯ! ПРИЕХАЛИ! — Впечатление было такое, что оглушительный голос гремит прямо в мозгах у Никто.Он открыл глаза и растерянно заморгал.
— Я не спал.
Ночью Зиллах положил ему на язык еще одну марочку с нью-йоркским «распятием» и Никто уже окончательно перестал понимать, где он, с кем он и почему он вообще об этом задумывается. Он бродил по запутанным коридорам своего взвихренного сознания, безнадежно запутавшись в их сплетениях и не в силах отыскать дорогу назад, к знакомым голосам, которые он еще слышал — но смутно, едва различимо — и которые спорили и смеялись где-то вовне, и его тело дергалось и дрожало, как скелетик на ниточке.
Хотя, может быть, он и спал. Потому что ему точно снились какие-то странные сны. Ему снилось, что он пьет кровь из горячей бьющейся вены и вена пульсирует все слабее — в ритме обескровленного умирающего сердца. Ему снилось, что он вытирает свои испачканные кровью руки о лицо Зиллаха, а потом слизывает кровь с его ресниц, пьет кровь с губ Зиллаха, и от этого она кажется еще слаще. Ему снилось, что Молоха с Твигом буквально купаются в крови, размазывают кровь друг другу по волосам, катаются в ней полуголые, и их бледная кожа становится липко-красной. Но откуда взялось столько крови?
Это все потому, что у тебя зубы неострые, — прошелестел голос у него в голове. — Потому что ты не прокусывал кожу, а рвал ее зубами. Неужели ты не помнишь, как ты изодрал его горло в клочья, пока не добрался до крови! Неужели не помнишь, как Зиллах вгрызался ему в пах, словно безумный любовник-садист?
Никто постарался закрыться от этого голоса. Но он не мог забыть музыку криков, которая захлебнулась в тихих испуганных всхлипах боли и умолкла уже навсегда. Ему снилось, что он стоит у какой-то пересохшей колонки, у влажной бетонной трубы, забитой сорной травой и придорожным мусором. Была глухая ночь, рядом не было ни единого фонаря, но Никто видел и в темноте. Что это было? Обострение восприятия под действием кислоты, или в нем вдруг открылись таланты, о которых он даже не подозревал? На плече он держал чье-то обмякшее тело, все перепачканное в крови, с кожей, которая стала еще бледнее, чем раньше.
— Оставь его здесь, — сказал Зиллах, и Никто запихал тело подальше в трубу. Уже уходя, он оглянулся и увидел прядь белых волос, выбивавшихся из-под синей банданы. Прядь, пропитанную алой кровью… и на мгновение Никто застыл, пораженный. То, что случилось… это было чудовищно. Не то, что случилось, — поправил его голос, шепчуший в голове, — а то, что ты сделал. Кровь уже никогда не смоется с этих белых волос. Разве что только дождем или брызгами от проезжающих мимо машин. Теперь уже никто не вымоет эти волосы душистым шампунем и не просушит их феном. Может, какое-то время они будут расти — черные корни будут медленно прорастать сквозь холодную восковую кожу. А потом. они отделятся от черепа и повылезут прядь за прядью — мертвые, как и сам Лейн.
Но это был только сон. Конечно же, сон. Потому что иначе…
— О Господи, — прошептал он, и его передернуло.
— Кто? — Молоха склонился над ним с искренне озадаченным видом. Ты помнишь, как мы разделали твоего друга, или у тебя просто похмелье? Глаза Молохи, густо подведенные черным карандашом, поблескивали в полумраке. Его дыхание пахло чем-то сладким. Это был запах из детства. Печенье с шоколадом.
— Что-то не так, малыш? — спросил Твиг с переднего сиденья.
Никто не ответил. Он сел на диване, обнял Молоху за шею и уткнулся лицом в его черный пиджак. Ткань пахла потом и сладостями, сексом и… кровью. Кровью Лейна. Никто подумал, что, наверное, он тоже весь выпачкан в этой крови: она у него на плаще, на коже, на волосах. Потому что это был никакой не сон. Все это было на самом деле. Он убил Лейна, перегрыз ему горло зубами. Ему помогли — да. Но убил Лейна все-таки он.
Они настоящие вампиры, — подумал он. — И вчера ночью ты сам подписался на жизнь в крови и убийствах. Теперь тебе уже не вернуться в мир света. Твое время отныне — ночь. — И он ответил себе: — Ну и ладно. Все что угодно, лишь бы не быть одному.
— Вроде приехали, — сказал Молоха, осторожно укладывая Никто на диван. — Да, Твиг? — Ага. Улица Погорелой Церкви, 14. Потерянная Миля. Все как заказывали.
Потолок вагончика выгнулся и пошел рябью. Никто с трудом сфокусировал взгляд. Молоха и Твиг склонились над ним. Их осунувшиеся лица были испачканы кровью. Они улыбались. Они ждали, что будет делать Никто.
А где Зиллах?
Страница 70 из 147
