В деревеньке близ города Шахтёрска наши бабушки были соседками. Оставляемые родителями на попечении у старшего поколения, мы проводили вместе лето и разъезжались по разным городам, с тем, чтобы ровно через год встретиться снова.
Добавить в моё избранное
8 мин, 53 сек 11807
О том, что послужило причиной моему заболеванию, я не вспоминала. До сегодняшнего дня. Хотя странно… Неужели такое в принципе можно забыть?»
Старый ставок помнишь, его ещё местные за три версты обходили? Дрейфующие по поверхности островки изумрудно-зелёной ряски да пара деревянных мостков у воды. Небольшой такой «пятачок», который можно было обойти кругом минут за десять. Некогда на дне водоёма бил подземный ключ, потом он или иссяк, или ушёл куда-то вглубь земных недр. Пруд начал потихоньку цвести, мельчать и попахивать. На моей памяти там никогда не купались, не рыбачили, не полоскали бельё. Потом его и вовсе осушили во избежание заболачивания территории.
В тот день взбрело мне до воды прогуляться и Ирку с собой прихватить. Она, хоть и трусила, что от тётки попадёт за такую самоволку, всё же пошла, поддавшись на мой шантаж, мол, водиться с тобой перестану и всё такое.
Пришли. Сели на мостки, а ноги в воду. И бултыхаем ими, у кого буруны больше подымутся. Увлечённые этим занятием, упустили момент, когда к нам подкралась баб Зина. Помнишь её?
Баб Зина была вроде как местной сумасшедшей. В начале 80-х, в том самом пруду, утонул её единственный сын, десять лет ему было. Утром ушёл с ребятами купаться и уж больше не вернулся. На следующий день нашли тело. Зина, на тот момент довольно молодая ещё женщина, так и не смогла оправиться от своей потери. Ни мужа, ни родных у неё не было, некому было о ней позаботиться, не о ком стало заботиться ей. Запив с горя, она по пьяному делу спалила свой дом. Хорошо, соседи вовремя спохватились, прибежали, залили пожар, не позволив огню перекинуться на соседние дома. Отстраивать жильё заново Зина не стала, а просто перебралась в сарайчик, расположенный на участке недалеко от сгоревшего дома, но чудом не тронутый пламенем. После того случая выпивать прекратила, но, увы, от помрачения рассудка это её не спасло. Я помню, как бродила она по деревне и окрестным посадкам — босая, в криво застёгнутой кофте и юбке набекрень, бурча что-то неразборчивое себе под нос. Детвора её боялась, баб Зина могла, например, неожиданно вклиниться в самый разгар какой-нибудь нашей игры, схватить первого попавшегося ребёнка в охапку и, причитая, голоском плаксивым и тоненьким вопрошать:
— А Илюшка где? С вами Илюшка мой? Где он? А? А? Где? Илюшенька мой, где? С вами он?
И так далее, до тех пор, пока жертве, наконец, не удавалось вырваться. Поэтому, едва завидев на горизонте её щуплую, какую-то несуразную фигурку, каждый из нас старался на максимально возможной скорости ретироваться за пределы баб Зининой досягаемости.
Мы обернулись, лишь услышав её всегдашнее бормотание у себя за спинами. В один миг Ирку как ветром сдуло, только пятки замелькали. Ну, а я же боевая всегда была, хоть и перепугалась до жути, виду не подала, сижу себе дальше. Только позу изменила, чтобы иметь возможность на баб Зину посматривать, что она там поделывает — села вполоборота, закинув одну ногу на мостки. Та — ничего, попыток приблизиться вроде как не предпринимает, стоит чуть поодаль да в кулачок прыскает. Мне это дело надоедать стало, я её и спрашиваю:
— Баб Зин, что вам так весело? Расскажите и мне, что ли, вместе посмеёмся!
Отвечает, давясь смешками:
— А то я, деточка, радуюсь. За Илюшку своего — не скучно ему теперь будет. В до-о-о-мике! Хвать! И в до-о-омике! Ихихихи! Посмеёшься тогда, потешишься.
Ну, думаю, ясно, обычный баб Зинин репертуар. А буквально в следующий момент я почувствовала, что щиколотку мою под водой обхватила чья-то рука. Пальцы. Очень, ну, просто невыносимо холодные пальцы и твёрдые, словно камень. Пытаюсь ногу тащить из воды — не даёт. Я её и так и эдак, тяну к себе обеими руками — ноль эффекта, будто в тиски зажата. Беру секундную паузу, собраться с силами, и тут — рывок, ещё один, вниз, несколько раз и достаточно сильно для того, чтобы я, забыв про всё на свете, заревела в голос. Баб Зина, всё время наблюдавшая за тщетностью попыток высвободить конечность, поддержала мой ор доброй порцией радостного визга. Мелькнула мысль, что ещё секунда, и, окончательно лишившись рассудка, я сама спрыгну в воду, прямиком в объятия этих ледяных ладоней. Ужас от понимания бесповоротности такого поступка захлестнул меня с головой. И тогда, как квашня из кадки, попёр из меня весь ассортимент слов и выражений, которые раньше я произносила исключительно шёпотом, краснея от осознания собственной порочности и опасаясь быть уличённой кем-то из взрослых. Я выплёвывала одно матерное слово за другим, и это слегка притупляло чувство страха. А представив, как со стороны выглядит десятилетняя девочка, гнущая трёхэтажные матерные конструкции, подобно заправскому боцману, я неожиданно разразилась истеричным хохотом, больше напоминающим лошадиное ржание, нежели звуки, издаваемые человеческим существом. Смех выходил из меня вперемешку с матом, икотой и ещё чем-то нечленораздельным.
Старый ставок помнишь, его ещё местные за три версты обходили? Дрейфующие по поверхности островки изумрудно-зелёной ряски да пара деревянных мостков у воды. Небольшой такой «пятачок», который можно было обойти кругом минут за десять. Некогда на дне водоёма бил подземный ключ, потом он или иссяк, или ушёл куда-то вглубь земных недр. Пруд начал потихоньку цвести, мельчать и попахивать. На моей памяти там никогда не купались, не рыбачили, не полоскали бельё. Потом его и вовсе осушили во избежание заболачивания территории.
В тот день взбрело мне до воды прогуляться и Ирку с собой прихватить. Она, хоть и трусила, что от тётки попадёт за такую самоволку, всё же пошла, поддавшись на мой шантаж, мол, водиться с тобой перестану и всё такое.
Пришли. Сели на мостки, а ноги в воду. И бултыхаем ими, у кого буруны больше подымутся. Увлечённые этим занятием, упустили момент, когда к нам подкралась баб Зина. Помнишь её?
Баб Зина была вроде как местной сумасшедшей. В начале 80-х, в том самом пруду, утонул её единственный сын, десять лет ему было. Утром ушёл с ребятами купаться и уж больше не вернулся. На следующий день нашли тело. Зина, на тот момент довольно молодая ещё женщина, так и не смогла оправиться от своей потери. Ни мужа, ни родных у неё не было, некому было о ней позаботиться, не о ком стало заботиться ей. Запив с горя, она по пьяному делу спалила свой дом. Хорошо, соседи вовремя спохватились, прибежали, залили пожар, не позволив огню перекинуться на соседние дома. Отстраивать жильё заново Зина не стала, а просто перебралась в сарайчик, расположенный на участке недалеко от сгоревшего дома, но чудом не тронутый пламенем. После того случая выпивать прекратила, но, увы, от помрачения рассудка это её не спасло. Я помню, как бродила она по деревне и окрестным посадкам — босая, в криво застёгнутой кофте и юбке набекрень, бурча что-то неразборчивое себе под нос. Детвора её боялась, баб Зина могла, например, неожиданно вклиниться в самый разгар какой-нибудь нашей игры, схватить первого попавшегося ребёнка в охапку и, причитая, голоском плаксивым и тоненьким вопрошать:
— А Илюшка где? С вами Илюшка мой? Где он? А? А? Где? Илюшенька мой, где? С вами он?
И так далее, до тех пор, пока жертве, наконец, не удавалось вырваться. Поэтому, едва завидев на горизонте её щуплую, какую-то несуразную фигурку, каждый из нас старался на максимально возможной скорости ретироваться за пределы баб Зининой досягаемости.
Мы обернулись, лишь услышав её всегдашнее бормотание у себя за спинами. В один миг Ирку как ветром сдуло, только пятки замелькали. Ну, а я же боевая всегда была, хоть и перепугалась до жути, виду не подала, сижу себе дальше. Только позу изменила, чтобы иметь возможность на баб Зину посматривать, что она там поделывает — села вполоборота, закинув одну ногу на мостки. Та — ничего, попыток приблизиться вроде как не предпринимает, стоит чуть поодаль да в кулачок прыскает. Мне это дело надоедать стало, я её и спрашиваю:
— Баб Зин, что вам так весело? Расскажите и мне, что ли, вместе посмеёмся!
Отвечает, давясь смешками:
— А то я, деточка, радуюсь. За Илюшку своего — не скучно ему теперь будет. В до-о-о-мике! Хвать! И в до-о-омике! Ихихихи! Посмеёшься тогда, потешишься.
Ну, думаю, ясно, обычный баб Зинин репертуар. А буквально в следующий момент я почувствовала, что щиколотку мою под водой обхватила чья-то рука. Пальцы. Очень, ну, просто невыносимо холодные пальцы и твёрдые, словно камень. Пытаюсь ногу тащить из воды — не даёт. Я её и так и эдак, тяну к себе обеими руками — ноль эффекта, будто в тиски зажата. Беру секундную паузу, собраться с силами, и тут — рывок, ещё один, вниз, несколько раз и достаточно сильно для того, чтобы я, забыв про всё на свете, заревела в голос. Баб Зина, всё время наблюдавшая за тщетностью попыток высвободить конечность, поддержала мой ор доброй порцией радостного визга. Мелькнула мысль, что ещё секунда, и, окончательно лишившись рассудка, я сама спрыгну в воду, прямиком в объятия этих ледяных ладоней. Ужас от понимания бесповоротности такого поступка захлестнул меня с головой. И тогда, как квашня из кадки, попёр из меня весь ассортимент слов и выражений, которые раньше я произносила исключительно шёпотом, краснея от осознания собственной порочности и опасаясь быть уличённой кем-то из взрослых. Я выплёвывала одно матерное слово за другим, и это слегка притупляло чувство страха. А представив, как со стороны выглядит десятилетняя девочка, гнущая трёхэтажные матерные конструкции, подобно заправскому боцману, я неожиданно разразилась истеричным хохотом, больше напоминающим лошадиное ржание, нежели звуки, издаваемые человеческим существом. Смех выходил из меня вперемешку с матом, икотой и ещё чем-то нечленораздельным.
Страница 2 из 3
