Старинная игра

— Так точно, сэр.

— На этот раз о маркизе де Саде?

— Именно так, сэр.

— И он по-прежнему хочет, чтобы я играл в ней?

— Он настаивает на этом.

— Хорошо, — сказал доктор Клеф.

— Я помню, что надо делать.

Он был похож на одного из великанов Рабле — огромный, с широченной улыбкой и добрыми голубыми глазами.

— Здравствуй, Фернанд, — сказал Клеф.

— Как поживает наше королевское высочество?

Вопреки ожиданию, гигант не откликнулся ни на собственное имя, ни на громкий титул. Сегодня он по своему обыкновению сменил костюм, вырядившись в полном соответствии с французской модой XVIII века — шелковая сорочка, жабо, камзол, расшитый серебром, и белоснежные кюлоты. Жесткие курчавые волосы сзади были собраны в неряшливый хвост. Неизменным осталось только лицо — открытое, доброжелательное, с легкой хитринкой. Склонившись над огромным рулоном бумаги, Фернанд сосредоточенно писал что-то остро заточенным пером. Заинтригованный, Клеф подошел к великану поближе и заглянул ему через плечо. Так и есть — бессмысленные каракули.

— Фернанд, — снова позвал Клеф.

— Фернанд, ты меня слышишь?

И вновь молчание.

— А, понял. Донасьен, друг мой!

— Да? — мягким рокочущим басом отозвался великан.

— Это вы, де Ла Рю? Как продвигается наша репетиция?

— Все в порядке, дорогой маркиз, — заверил гиганта Клеф.

— Небольшие трудности с массовкой, но ничего такого, с чем нельзя было бы справиться.

Вопреки обыкновению, Клеф не лгал. Было первое число месяца, и в сотрудниках класса D ощущалась определенная недостача.

— Увы, — вздохнул Фернанд.

— Сумасшедшие есть сумасшедшие. Иногда я жалею, что в Шарантон не сажают нормальных людей вроде нас с вами. Как это облегчило бы мою задачу! Но давайте вернемся непосредственно к спектаклю. Как вы находите текст пьесы?

— Он замечателен. Эпизод, в котором Франсуаза ласкает спящую Дюпри, может сравниться лишь со сценой, когда обе эти либертинки поедают печень еще живого Ориньяка.

— О да, — сказал Фернанд с улыбкой гурмана, — это моя любимая сцена. Надеюсь, вы понимаете, что, изображая все эти ужасы, я преследую единственную цель — внушить зрителям отвращение к подобного рода зрелищам. Добродетель должна восторжествовать, так ведь, любезный де Ла Рю?

— Само собой, — сказал Клеф.

— В этом и заключается весь пафос вашей пьесы — тело можно осквернить, душу — никогда.

— Как хорошо вы это сказали! — Фернанд потянулся всем телом и сладко зевнул.

— Вот только концовку я исправил.

— Да? — Клеф притворился удивленным.

— И как же теперь кончается пьеса?

— Она кончается торжественным актом съедения.

— И кого будут есть — Франсуазу или Дюпри?

— Прослушайте это стихотворение, мой друг, и вы все поймете.

Фернанд откашлялся и, приняв подобающую позу, продекламировал:

Ужин кончен, время — мукам.

За окном плывет луна.

Он хорош с зеленым луком И бутылкою вина.

Впрочем, нет — и с черствым хлебом Он достоин короля!

Эх, откушать его мне бы, А потом — пускай петля!

Сохнут гренки, соус стынет.

В животе мурлычет лев — Обещал явиться ныне Мой приятель — доктор Клеф!

— Браво, Фернанд, — кисло сказал доктор Клеф.

— Поразительное по своей глубине стихотворение. Все-таки, на прошлой неделе, когда ты притворялся графом Толстым, у тебя вышло лучше. Сейчас же тебе явно не хватило выдержки. Да и над образом стоит поработать: в твоем де Саде я не увидел подлинной творческой одержимости. Он у тебя годится разве что за прилавком стоять.

— Знаю, — понуро опустил голову гигант.

— Но если стать великим актером — не моя судьба, я по крайней мере могу оторвать вам голову и высосать мозг из костей, так ведь?

— Я бы не советовал, — сказал Клеф. В следующий миг над ним нависла огромная тень, и рокочущий бас произнес:

— Мне очень стыдно, доктор, но есть людей у меня получается намного лучше.

— Сэр, могу ли я задать вам вопрос?

— Что? А, это вы, лейтенант. Задавайте, у меня есть пара минут.

— Как прошла эта, гм, «репетиция»?

— Ничего особенного. Мы просто играли — как обычно.

— Откуда он берет эти дурацкие идеи, сэр?

— Из фильмов, из книг. У него очень восприимчивый разум. Уходя, я заметил у него на столике Хемингуэя. Уведомите меня, когда он захочет поймать розовую форель.

— Постойте, сэр! Вы работаете с ним уже столько лет — с чего все началось? Что было первым?

— Книжка, — задумчиво сказал Клеф.

— Детская книжка. Помню, он прочел мне «У Мэри был барашек». Потребовалось двадцать семь операций, чтобы сохранить хотя бы часть моего лица.