Маня, глотая жгучие слёзы, смотрела на берёзу. Уже взошла луна, и дневная дара давно спала, но расстроенная девушка не замечала ночной прохлады, хоть и была лишь в тонком ситцевом платье.
Добавить в моё избранное
4 мин, 1 сек 5578
В ушах стоял насмешливый скрипучий голос тётки Вали, которая выгнала девушку за порог, когда пришла сообщить ей новость о том, что её сын обрюхатил её да посулил женитьбу, а теперь отказывается от своих слов. Тётка только на дверь показала да прошипела ей: «А я говорю, врёшь ты всё! Вот и катись отсюда, позорница! Всем-то расскажу, как ноги раздвигать умеешь!» Весь день проплакала Маня, не зная, куда ей теперь деваться, — мать её работала в колхозе до поздней ночи, стараясь заработать лишнюю копейку, а отец на войне пропал. Домой возвращаться было страшно и стыдно — ох, как не хотелось матери сознаваться, да содеянного не воротишь, а под вечер вспомнила она, что на самой окраине деревни, чуть в лес, растёт берёза плакучая — шли туда все деревенские самоубийцы, даже из соседних деревень почему-то именно сюда приезжали. Говорили, что в полнолуние светилась берёза нездешним светом, а попытки её спилить или сжечь, ровно как и попытки убрать валун, плохо заканчивались для рабочих.
И вот теперь обманутая девушка сидела у валуна, решаясь на последний, отчаянный шаг — даже верёвку с собой из амбара принесла специально. Встать на валун. Завязать верёвку. Голову в петлю. Последний шаг… Не заметила она, как стихло вокруг всё, не увидела из-за слёз, как лучи луны, вышедшей из-за облаков, коснулись листьев, и те вспыхнули мягким изумрудно-голубоватым холодным сиянием. Но когда уже хотела шагнуть с камня, вдруг ощутила в спину пристальный взгляд, отчего вдруг сознание прояснилось, и Маня вдруг осознала, что едва не натворила — скинула кой-как петлю и повалилась на траву с камня, завыв с горюхи, пересыпая плач причитаниями да руганью на нечистого-искусителя, а когда успокоилась, увидела, что на валуне девушка сидит в белом. Длинные серебристые волосы струились по спине, а на голове венок из цветов красовался — незнакомка словно была соткана из молочно-белых холодных лучей.
«Навка!» — мелькнула мысль у Мани, и она застыла в ужасе, не зная, что делать. В серебристых глазах серебристой незнакомки отразилась неприязнь и скука.
— Вешайся быстрее уже, чего вытаращилась, — бросила ей навка после длинной паузы, — ясть* охота.
— К… как? — выдавила из себя Маня, сжавшись на траве. Незнакомка хмыкнула.
— Баляба**, — бросила она, — лезь обратно давай. Ясть хочу, говорю.
— Не хочу! — вдруг зарыдала снова Маня, упав на траву.
— Ой, мамааааааа! Аааааааай!
Навка вздохнула, подперев рукой подбородок. Деваться некуда, а похоже девка попалась совсем дурная. Когда Маня наконец проплакалась, то попыталась молиться, заикаясь и путая слова, но навка весело расхохоталась, махнув на неё рукой — Мане даже прикрикнуть пришлось, чтоб та замолкла. Но навка снова прыснула со смеху, когда Маня обвинила её в душегубстве.
— Совсем дурная! — весело хохотала навка.
— Нужна ты мне! Дары да жертвы мне раньше приносили, а сейчас попы ваши да тать*** не приносят уже ничего. А ясти всё равно хочца, вот и приходится с вашими королобыми*(4) дело иметь — вот и зову их, кто собирается порешить себя — чему задаром добру пропадать.
Плюнула Маня да полезла на валун верёвку снимать, нарочно задев навку, — та обратно спихнула её с валуна, прищурившись злобно:
— Я-т те задам, коль ратиться*(5) будешь!
— Отпусти меня! — буркнула обиженно Маня.
— Пойду в пруд топиться или на другое дерево вешаться.
Навка фыркнула презрительно:
— Я же говорю — негораздок*(6) ты. Не пущу я тебя, ясть хочу. А ты уже моя, — навка вдруг ощерилась, показав обомлевшей Мане длинные острые зубы.
— Ой, мама! Не трогай меня! Не по своей воле сюда при-ишла-а! Ванька всё это, Ванька!
Навка поднялась с камня и двинулась на Маню — та только пуще запричитала, рассказывая скороворкой о случившемся. Когда замолчала перевести дух и робко выглянула из-под ладоней, увидела, что навка стоит над ней, задумчиво глядя на перепуганную вусмерть девушку.
— Так и быть — отпущу я тебя, — вздох — словно листва зашуршала на ветру, — мёда мне принеси, лент да бус. Ваню своего позабудь навек и про меня, смотри, ни слова никому, — она усмехнулась.
— Да и не поверит тебе никто.
Маня бросилась бежать, как угорелая, ног под собой не чуя, да так и оказалась дома — мать её встретила со слезами да упрёками: не знала, куда идти дочь искать… На следующий день Маня принесла всё, что просила навка, — днём дерево было самым обычным, только вот верёвка позабытая исчезла. А через неделю скинула Маня и ребёночка своего — тот вышел со сгустками крови, а перед тем навка во сне явилась: венок украсила лентами, бусы на руки как браслеты намотала, только на шее у неё появились ещё одни, которые она у Мани забрала во сне — ярко-алые, словно налитые светом. Тётка Валя перестала гадости говорить про девушку и лишь испуганно её сторонилась, даже здороваться начала. А Ваня…
И вот теперь обманутая девушка сидела у валуна, решаясь на последний, отчаянный шаг — даже верёвку с собой из амбара принесла специально. Встать на валун. Завязать верёвку. Голову в петлю. Последний шаг… Не заметила она, как стихло вокруг всё, не увидела из-за слёз, как лучи луны, вышедшей из-за облаков, коснулись листьев, и те вспыхнули мягким изумрудно-голубоватым холодным сиянием. Но когда уже хотела шагнуть с камня, вдруг ощутила в спину пристальный взгляд, отчего вдруг сознание прояснилось, и Маня вдруг осознала, что едва не натворила — скинула кой-как петлю и повалилась на траву с камня, завыв с горюхи, пересыпая плач причитаниями да руганью на нечистого-искусителя, а когда успокоилась, увидела, что на валуне девушка сидит в белом. Длинные серебристые волосы струились по спине, а на голове венок из цветов красовался — незнакомка словно была соткана из молочно-белых холодных лучей.
«Навка!» — мелькнула мысль у Мани, и она застыла в ужасе, не зная, что делать. В серебристых глазах серебристой незнакомки отразилась неприязнь и скука.
— Вешайся быстрее уже, чего вытаращилась, — бросила ей навка после длинной паузы, — ясть* охота.
— К… как? — выдавила из себя Маня, сжавшись на траве. Незнакомка хмыкнула.
— Баляба**, — бросила она, — лезь обратно давай. Ясть хочу, говорю.
— Не хочу! — вдруг зарыдала снова Маня, упав на траву.
— Ой, мамааааааа! Аааааааай!
Навка вздохнула, подперев рукой подбородок. Деваться некуда, а похоже девка попалась совсем дурная. Когда Маня наконец проплакалась, то попыталась молиться, заикаясь и путая слова, но навка весело расхохоталась, махнув на неё рукой — Мане даже прикрикнуть пришлось, чтоб та замолкла. Но навка снова прыснула со смеху, когда Маня обвинила её в душегубстве.
— Совсем дурная! — весело хохотала навка.
— Нужна ты мне! Дары да жертвы мне раньше приносили, а сейчас попы ваши да тать*** не приносят уже ничего. А ясти всё равно хочца, вот и приходится с вашими королобыми*(4) дело иметь — вот и зову их, кто собирается порешить себя — чему задаром добру пропадать.
Плюнула Маня да полезла на валун верёвку снимать, нарочно задев навку, — та обратно спихнула её с валуна, прищурившись злобно:
— Я-т те задам, коль ратиться*(5) будешь!
— Отпусти меня! — буркнула обиженно Маня.
— Пойду в пруд топиться или на другое дерево вешаться.
Навка фыркнула презрительно:
— Я же говорю — негораздок*(6) ты. Не пущу я тебя, ясть хочу. А ты уже моя, — навка вдруг ощерилась, показав обомлевшей Мане длинные острые зубы.
— Ой, мама! Не трогай меня! Не по своей воле сюда при-ишла-а! Ванька всё это, Ванька!
Навка поднялась с камня и двинулась на Маню — та только пуще запричитала, рассказывая скороворкой о случившемся. Когда замолчала перевести дух и робко выглянула из-под ладоней, увидела, что навка стоит над ней, задумчиво глядя на перепуганную вусмерть девушку.
— Так и быть — отпущу я тебя, — вздох — словно листва зашуршала на ветру, — мёда мне принеси, лент да бус. Ваню своего позабудь навек и про меня, смотри, ни слова никому, — она усмехнулась.
— Да и не поверит тебе никто.
Маня бросилась бежать, как угорелая, ног под собой не чуя, да так и оказалась дома — мать её встретила со слезами да упрёками: не знала, куда идти дочь искать… На следующий день Маня принесла всё, что просила навка, — днём дерево было самым обычным, только вот верёвка позабытая исчезла. А через неделю скинула Маня и ребёночка своего — тот вышел со сгустками крови, а перед тем навка во сне явилась: венок украсила лентами, бусы на руки как браслеты намотала, только на шее у неё появились ещё одни, которые она у Мани забрала во сне — ярко-алые, словно налитые светом. Тётка Валя перестала гадости говорить про девушку и лишь испуганно её сторонилась, даже здороваться начала. А Ваня…
Страница 1 из 2
