Подсознательный страх пауков

Они ещё волосками покрыты, мелкими-мелкими, даже не видно, но я знаю. Это отвратительно. И бабочки, кстати, тоже мерзкие, пушистые, с тонкими, дрожащими крыльями. И пчёлы, но их ещё стоит бояться из-за жала: укусит вас такая, лицо раздуется, и всё. Так и умереть можно.

Вот я и решила, как начать.

Я пишу это сейчас, и карандаш чуть не вываливается из пальцев. Стержень уже обломан о бумагу, осколки графита по листу. Я боюсь насекомых. Я ужасно боюсь насекомых. Они маленькие, поэтому везде пролезут. У них много ног, они летают и кусаются, они делают всё, чтобы ухудшить нашу жизнь. И хуже всех — пауки. Они не насекомые, знаю, но легче от этого не становится.

Мне уже двадцать лет, а я всё ещё боюсь их, как ребёнок. Подсознательно. Фобию не остановить просто так, нельзя усилием воли заставить себя полюбить пауков или просто перестать покрываться потом каждый раз, когда видишь эту мелкую, восьминогую… Мне надо успокоиться. Я пишу это, чтобы прийти в себя и выговориться, чтобы бумага стерпела то, что я уже не могу.

Вообще я не истеричка. Я могу сдерживаться и при виде паука не кричать, а отойти подальше, успокаивая дрожь в пальцах. Просто сегодня я познакомилась с новым соседом снизу. Мы раньше пару раз здоровались у подъезда, а тут я помогла ему перенести вещи из машины в квартиру. Коробки с виниловыми пластинками… Эти чёртовы альтруистические порывы, они только мешают мне жить. А он пригласил меня послушать музыку и выпить чаю.

Он ставил Элтона Джона. Звук из проигрывателя был хорош, чай согревающим, но всё переменилось в тот момент, когда я увидела у него на комоде закрытый чёрной тряпкой ящик. Я ещё тогда подумала: фокусник он, что ли. И просила, без всяких плохих мыслей:

— А что это?

Любопытство ещё хуже альтруистических порывов. Опаснее.

Сосед гордо улыбнулся и сдёрнул тряпку.

Это оказался не ящик фокусника. Вообще не ящик. Аквариум прямоугольной формы, с лампой, заполненный всякими веточками и зеленью. А между них, в самом центре, будто специально показывая себя, сидел большой чёрный тарантул.

Дальше я молниеносно и поэтому очень скомкано, прощалась, оставляла недопитый чай и бежала к себе под «Blessed». Потом я закрывала двери и окна, тряслась на полу в кухне, а теперь пишу это в попытке успокоиться.

Говорят, что все фобии родом из детства. Моей это тоже касается. Перейду сразу к сути.

Однажды давным-давно… Мне одиннадцать. У меня шило в заднице и вечный двигатель в груди, ни минуты не могу усидеть спокойно. Родители на всё лето отправляют меня к бабушке, матери папы, а я только рада. Я целыми днями ношусь по посёлку, у меня разбиты коленки, мозоли на ступнях от того, что я бегаю босиком, обгорело лицо и кожа слезает ошмётками. Я радуюсь жизни и не замечаю паутины, которая затягивает окно в моей комнате.

Вообще, раньше это была комната папы, тут даже остался его шкаф с детективами и старыми детскими журналами. Но когда я приезжала к бабушке, комната становилась моей. Сейчас я понимаю, что эта деталь не имеет никакого значения.

Я ничего не боялась. Мы плавали в речке с неслабым течением, залезали в пещеры, просто уходили на весь день в горы, которые окружали посёлок. Не думая о синяках или переломах, я лазила по почти отвесным скалам и висела на тонких ветвях деревьев. У нас была небольшая компания, такие же дети, сосланные на лето из города.

Нам было весело и хорошо до середины июля.

Я даже не помню, как его звали. Не помню его лица. Как бы хорошо я не помнила некоторых деталей того лета, например, не самых цензурных надписей, которые мы оставляли на двери заброшенного сарая, эти, казалось бы, такие важные вещи вылетели у меня из головы. И сейчас я, кусая карандаш, пытаюсь воскресить их, но ничего не выходит.

Хотя, это тоже не имеет значения для рассказа. Идём дальше.

Он, кажется, не был красивым, но был живым. Все дети такие, я сейчас это замечаю. У них лица будто дышат энергией и светятся. Когда вырастаешь, это куда-то теряется, с появлением первых кругов под глазами взгляд гаснет.

Он был таким живым, поэтому мне было так страшно.

Он тоже ничего не боялся. Почему? Почему мы даже не думали о том, что это опасно? Никто из нас?

Он не вернулся домой вечером. Его искали все взрослые, ходили по домам, звонили на ближайшую больницу и на станцию, кто-то пытался вывести на след собак. И никто, даже наша компания, не знала, где он.

Вот только… Я до сих пор никому не рассказала, но я всё видела. Видела, но молчала. Я понимала, что делаю что-то не так, но ещё лучше я понимала, что видела неправильную, запрещённую сцену. И я боялась в этом сознаться. Поэтому и молчала. Господи, какая же я была тупая, понимаю, что сложно себя за это винить, но всё равно.

Он упал с небольшого обрыва. Всего метра три или четыре. Не устоял на краю.

Мы были вдвоём.