Ветхий двухэтажный дом стоит на улице Греческой, подпираемый соседними зданиями, хотя создаётся впечатление, словно, в стороне и от одной, и от других. Крона засыхающего дерева закрывает вид из нескольких окон, особенно летом. На одной из стен висит чугунная, покрытая грязью, доска «Этот дом — исторический памятник архитектуры»… Может, и не стоило обращать внимание на забытое временем произведение зодчества, если бы не один обитатель…
Добавить в моё избранное
7 мин, 1 сек 15905
Пришлось мельком прочитать фамилию с карточки предшественника.
«Чайковский».
«Как у композитора?» — с улыбкой заметил полненький доктор в синем халате, записывая все данные.
Иван кивнул.
«Ничего, вылечим, будете снова музыку играть», — столь же весело поведал дежурный. — Какого года рождения? Тысяча… шестого года«— промямлил Иван.»
«1936? Ух ты, сколько вам лет! В вашем возрасте вы выглядите очень хорошо!» «Да, много, очень много».
«А месяц, день?» Привидение наугад назвало случайную дату.
«Смотрите, Иван Иванович, вы очень бледный. Я подозреваю, у вас»… — тут доктор сказал такое, что походило на латынь, но что конкретно, привидение не поняло. — В общем, лечиться положим к нам в больницу, передайте родственникам, чтобы позаботились о вас«.»
Иван Иванович Чайковский, хотя и со странностями, но является хорошим пациентом, никого не трогает, выполняет всё, что скажут, почти ничего не ест из того скудного обеда и ужина, на что способна предоставить больница, не выставляет никаких претензий медицинскому персоналу, и ещё — его никто не навещает. Доктора не стремятся бегать вокруг безденежного пациента, лекарства, если есть на складе — дают, но чаще, кроме физ. раствора, нет ничего, вот и вливают, имитируя лечение. Хотя при таких процедурах игла свободно пронзает тело, больной ходит под себя сразу же, до «утки» не доходит. Если бы не странности, то жаловаться не на что. Необычности. Пульс не прощупывается, видать сердце слабое. Сколько медсестра не ставит градусники, ничего, кроме комнатной температуры не показывает. Приходится ладошку ко лбу бубнящего старика приставлять, проверять, нет ли жара. Нет его, да и не должно быть с такой болезнью. А как-то раз решили измерить давление новейшим и, что самое главное, единственным цифровым манометром в больнице, так убедились, барахло — эти новые приборы, совсем измерять не умеют.
Ивану нравится, но странно, что почти все путают с человеком. Раньше люди проходили мимо него за секунды, тут они в его поле зрения часами, днями, а некоторые — даже неделями. Это так интересно! Кто настолько болен, что не видит никого и ничего, кто даже в неподвижном состоянии осматривает палату и сотоварищей досконально, кто всё время треплется по телефону, кто ест слишком часто, кто находит собеседников. А вот больным до него дела нет.
После обеда поселили мальчишку лет двенадцати, непоседу и ворчуна. Всё ему не так, всё ему не то. Нет, даже непривередливому Ивану обшарпанные стены, скрипучие и прогнутые кровати, жёлто-коричневое бельё и дырявые одеяла напоминают с болью утраченный дом, но у маленького пациента критика дошла до крайности. Когда родители ушли, и этот Миша перепробовал всё, что можно, от спанья верх тормашками, до бега по палате. Сейчас он берёт игрушки из мешка, что принесли близкие. Первая — губная гармошка с незамысловатым узором. Мальчишка дунет, выдаёт звонкую какофонию, это злит его, и он бросает игрушку на пол. А вот Ивана набор звуков тронул до глубины души. Он резко вскакивает с постели, пересекает палату, быстро хватает гармошку и забирается под своё одеяло. Миша недовольно взглянул на вора, но блестящая машинка в руках интересует куда больше безумного старикашки.
Гармоника словно жгла всего Ивана Ивановича. Он вспоминает и вспоминает. О том, что зовут Филипп, как трагически умерла его первая любовь, и как это перевернуло всю последующую жизнь. Отголоски прошлого иногда выходили на поверхность сознания и ранее. Сейчас же бестелесный вспомнил главное — своё обещание, данное им незадолго до её гибели, сочинить для неё жизнерадостную композицию на свирели.
Призрак встаёт, обращается к больным, что лежат на соседних койках: «Люди добрые, передайте нашему дорогому доктору, Анатолию Николаевичу, что я выздоровел, и, как он и предвещал, буду снова сочинять музыку. Совсем как Чайковский!» Филипп, он же Иван Иванович опять сидит на лавочке возле памятника. Так же смотрит на мимо идущих. Но это уже не основное. Наиважнейшее — сочинить и сыграть мелодию, и обязательно жизнерадостную и такую, какую погибшая возлюбленная с восторгом приняла бы. Да, это сложно, удерживать гармошку правильно, поскольку она время от времени проваливается сквозь тебя, неимоверно трудно и дуть ибо разрываешься между удержанием и извлечением ветра из губ, почти невозможно попадать в нужное сопло, различить ноты представляется проблемой, но цель уже близка как никогда, тут нет места унынию.
Да, люди всё так же смотрят вниз, а не вокруг, но уже время от времени ободряющая мелодия вырывает их в реальный мир, они отрывают свои взгляды из ниоткуда и устремляют душу к скамейке, к полупрозрачному старику, играющему на детской губной гармони.
Интересно, как скоро композиция, та самая, которая, когда же будет сочинена. А вдруг, уже?
«Чайковский».
«Как у композитора?» — с улыбкой заметил полненький доктор в синем халате, записывая все данные.
Иван кивнул.
«Ничего, вылечим, будете снова музыку играть», — столь же весело поведал дежурный. — Какого года рождения? Тысяча… шестого года«— промямлил Иван.»
«1936? Ух ты, сколько вам лет! В вашем возрасте вы выглядите очень хорошо!» «Да, много, очень много».
«А месяц, день?» Привидение наугад назвало случайную дату.
«Смотрите, Иван Иванович, вы очень бледный. Я подозреваю, у вас»… — тут доктор сказал такое, что походило на латынь, но что конкретно, привидение не поняло. — В общем, лечиться положим к нам в больницу, передайте родственникам, чтобы позаботились о вас«.»
Иван Иванович Чайковский, хотя и со странностями, но является хорошим пациентом, никого не трогает, выполняет всё, что скажут, почти ничего не ест из того скудного обеда и ужина, на что способна предоставить больница, не выставляет никаких претензий медицинскому персоналу, и ещё — его никто не навещает. Доктора не стремятся бегать вокруг безденежного пациента, лекарства, если есть на складе — дают, но чаще, кроме физ. раствора, нет ничего, вот и вливают, имитируя лечение. Хотя при таких процедурах игла свободно пронзает тело, больной ходит под себя сразу же, до «утки» не доходит. Если бы не странности, то жаловаться не на что. Необычности. Пульс не прощупывается, видать сердце слабое. Сколько медсестра не ставит градусники, ничего, кроме комнатной температуры не показывает. Приходится ладошку ко лбу бубнящего старика приставлять, проверять, нет ли жара. Нет его, да и не должно быть с такой болезнью. А как-то раз решили измерить давление новейшим и, что самое главное, единственным цифровым манометром в больнице, так убедились, барахло — эти новые приборы, совсем измерять не умеют.
Ивану нравится, но странно, что почти все путают с человеком. Раньше люди проходили мимо него за секунды, тут они в его поле зрения часами, днями, а некоторые — даже неделями. Это так интересно! Кто настолько болен, что не видит никого и ничего, кто даже в неподвижном состоянии осматривает палату и сотоварищей досконально, кто всё время треплется по телефону, кто ест слишком часто, кто находит собеседников. А вот больным до него дела нет.
После обеда поселили мальчишку лет двенадцати, непоседу и ворчуна. Всё ему не так, всё ему не то. Нет, даже непривередливому Ивану обшарпанные стены, скрипучие и прогнутые кровати, жёлто-коричневое бельё и дырявые одеяла напоминают с болью утраченный дом, но у маленького пациента критика дошла до крайности. Когда родители ушли, и этот Миша перепробовал всё, что можно, от спанья верх тормашками, до бега по палате. Сейчас он берёт игрушки из мешка, что принесли близкие. Первая — губная гармошка с незамысловатым узором. Мальчишка дунет, выдаёт звонкую какофонию, это злит его, и он бросает игрушку на пол. А вот Ивана набор звуков тронул до глубины души. Он резко вскакивает с постели, пересекает палату, быстро хватает гармошку и забирается под своё одеяло. Миша недовольно взглянул на вора, но блестящая машинка в руках интересует куда больше безумного старикашки.
Гармоника словно жгла всего Ивана Ивановича. Он вспоминает и вспоминает. О том, что зовут Филипп, как трагически умерла его первая любовь, и как это перевернуло всю последующую жизнь. Отголоски прошлого иногда выходили на поверхность сознания и ранее. Сейчас же бестелесный вспомнил главное — своё обещание, данное им незадолго до её гибели, сочинить для неё жизнерадостную композицию на свирели.
Призрак встаёт, обращается к больным, что лежат на соседних койках: «Люди добрые, передайте нашему дорогому доктору, Анатолию Николаевичу, что я выздоровел, и, как он и предвещал, буду снова сочинять музыку. Совсем как Чайковский!» Филипп, он же Иван Иванович опять сидит на лавочке возле памятника. Так же смотрит на мимо идущих. Но это уже не основное. Наиважнейшее — сочинить и сыграть мелодию, и обязательно жизнерадостную и такую, какую погибшая возлюбленная с восторгом приняла бы. Да, это сложно, удерживать гармошку правильно, поскольку она время от времени проваливается сквозь тебя, неимоверно трудно и дуть ибо разрываешься между удержанием и извлечением ветра из губ, почти невозможно попадать в нужное сопло, различить ноты представляется проблемой, но цель уже близка как никогда, тут нет места унынию.
Да, люди всё так же смотрят вниз, а не вокруг, но уже время от времени ободряющая мелодия вырывает их в реальный мир, они отрывают свои взгляды из ниоткуда и устремляют душу к скамейке, к полупрозрачному старику, играющему на детской губной гармони.
Интересно, как скоро композиция, та самая, которая, когда же будет сочинена. А вдруг, уже?
Страница 2 из 2
