Саймон Альберт Вайцель никак не мог сообразить, что он делает среди ночи здесь, на самом краю бездонного котлована, вырытого компанией «Гордон консолидэйтед энтерпрайзиз». Он не помнил, как добирался сюда: автобусом ли, электричкой, не мог припомнить мигающих огоньков светофоров или каких-нибудь других подробностей поездки. Вспомнил лишь звуки, звуки, которые он слышал день за днем, неделю за неделей на протяжении вот уже второго месяца... Звуки, которые стоили ему работы и рассудка.
Добавить в моё избранное
333 мин, 59 сек 15018
Во что бы то ни стало удержите ваших людей, Натан, вы меня поняли? Здесь, внизу, им не прожить и минуты, сынок.
— А чем там Штрауд думает? Почему он ушел один? — У него есть свои причины. Сейчас он — единственная наша надежда, — заявил Леонард. — А судя по тому, как здесь все складывается, может быть, и всего рода человеческого. Потому что в будущем это отродье еще вернется, и каждый раз будет все ненасытнее…
— У вас чуть больше часа, чтобы подняться оттуда, понятно? На рассвете армия весь котлован перепашет снарядами.
— Но Штрауд же не успеет! — взмолилась Кендра. Натан покачал головой, словно она могла его видеть, и вздохнул: — Ни минутой больше. Вам лучше прямо сейчас отправиться в обратный путь.
— Нет, комиссар. Мы останемся до возвращения Штрауда, — возразил Леонард.
— Да не сходите же вы с ума! — взорвался Натан.
— Вы слышали, что сказал доктор Леонард. Если вы намерены похоронить Штрауда в лабиринте, мы предпочитаем погибнуть вместе с ним, — выкрикнула Кендра, очень рассчитывая припугнуть комиссара и выиграть время, столь необходимое Штрауду.
— Вишневски, но вы-то все же не такой идиот, как ваши друзья! — просительно обратился к Вишу Натан.
— Ошибаетесь, комиссар, — язвительно возразил Вишневски. — Я всю жизнь выделялся своим идиотизмом.
Вишневски расхохотался в микрофон, и это было последнее, что услышал комиссар. Смельчаки в подземелье выключили рации. Натан так и кипел от ярости и отчаяния, от ощущения собственной беспомощности у него перед глазами даже поплыли красные круги.
— И вообще, не надо было пускать туда этих дурацких ученых, — заметил капитан Макдональд, командир отряда специального назначения вооруженных сил США, которому не терпелось спустить своих молодцов против треклятых зомби.
— Я знаю одно, Макдональд. У нас с вами уговор, и вы его выполните. С точностью до минуты, — отрезал комиссар.
Натан знал, что попытка выторговать у Макдональда, да и у других, хотя бы еще секунду, была бы бессмысленной. В раздражении комиссар прижал к глазам полевой бинокль и принялся обозревать строительную площадку, где царило затишье перед бурей.
Он вспомнил свою последнюю беседу со Штраудом, и мрачное предчувствие, что он никогда более не услышит его мужественный голос сжало ему сердце. Нет, одернул себя комиссар, нельзя даже мысли допускать, что Штрауд и его спутники обречены на неудачу, что у них не осталось никакой надежды, ибо без этой надежды ни у кого из них нет никакой надежды на надежду… Натан поймал себя на том, что с горя совсем запутался в своих мыслях.
Нью-Йорк был его городом, и в обычную ночь комиссар любовался бы набережной, а может, вывел бы свой катер на ночную прогулку в море и смотрел бы не отрывая глаз на драгоценное ожерелье городских огней, всегда дразняще подмаргивающих тебе, всегда так соблазнительно подмаргивающих тебе, и ночным волнам, и луне на высоком небе… Для большинства людей Нью-Йорк был одним большим дурдомом, взгромоздившимся на плечи Атланту (Атлант — в греческой мифологии титан, держащий на плечах небесный свод!), являвшему собой ушлого торгаша. Для Джеймса Натана Нью-Йорк был грациозной леди, раскинувшейся на бережку так же безмятежно, как бесстрастная богиня, какую можно увидеть в вавилонском храме, всемогущая и вездесущая и — невидимая, не подвластная человеческому взору и за пределами людского понимания. До тех пор, пока ты не навлечешь на себя ее гнев.
Тогда она может быть столь же грозной, опасной и беспощадной, как океан, столь же коварной, как горный ледник, грубой и сухой, теплой и приветливой — в зависимости от ее прихотливого настроения.
Джеймс Натан ощущал пульс чувственного живого существа, каким был для него город Нью-Йорк, и даже со всеми его пороками он ассоциировался в представлении Натана с величественной женщиной, исполненной тайны и неожиданностей… А красоты этого города — этой современной Месопотамии, — где большинство людей рождается, живет и умирает, так никогда его не познав и не поняв до конца. Подобно блохе на теле слона или рачку, мельтешащему вокруг кита. Вечно занятые своими жалкими и ничтожными делишками, ломающие головы над хитроумными планами, преследующими лишь их личную корысть…
Люди… Чего еще от них ждать?
Как бы мне урвать с нее побольше, с этой богини, что зовется Нью-Йорком? Вот все, что их волнует. Урвать, отхватить, хапнуть, оттяпать… Но вот Штрауд, чужак в этом городе, готовый бескорыстно отдать ради него свою жизнь. Чудно…
Натан, плоть от плоти этой богини, что зовется Нью-Йорком, всю свою жизнь ощущал себя в храме, озаренном ее сиянием, — даже тогда, когда мальчишкой ютился со своей матерью в двухкомнатной клетушке и добывал пропитание себе и ей, недужной и запойной алкоголичке. Он вспоминал, как проводил бессонные ночи у грязного оконца, вглядываясь поверх крыши бакалейной лавчонки в каменные монолиты, уходящие в самые небеса и горделиво сверкающие россыпью вызывающе ярких огней.
— А чем там Штрауд думает? Почему он ушел один? — У него есть свои причины. Сейчас он — единственная наша надежда, — заявил Леонард. — А судя по тому, как здесь все складывается, может быть, и всего рода человеческого. Потому что в будущем это отродье еще вернется, и каждый раз будет все ненасытнее…
— У вас чуть больше часа, чтобы подняться оттуда, понятно? На рассвете армия весь котлован перепашет снарядами.
— Но Штрауд же не успеет! — взмолилась Кендра. Натан покачал головой, словно она могла его видеть, и вздохнул: — Ни минутой больше. Вам лучше прямо сейчас отправиться в обратный путь.
— Нет, комиссар. Мы останемся до возвращения Штрауда, — возразил Леонард.
— Да не сходите же вы с ума! — взорвался Натан.
— Вы слышали, что сказал доктор Леонард. Если вы намерены похоронить Штрауда в лабиринте, мы предпочитаем погибнуть вместе с ним, — выкрикнула Кендра, очень рассчитывая припугнуть комиссара и выиграть время, столь необходимое Штрауду.
— Вишневски, но вы-то все же не такой идиот, как ваши друзья! — просительно обратился к Вишу Натан.
— Ошибаетесь, комиссар, — язвительно возразил Вишневски. — Я всю жизнь выделялся своим идиотизмом.
Вишневски расхохотался в микрофон, и это было последнее, что услышал комиссар. Смельчаки в подземелье выключили рации. Натан так и кипел от ярости и отчаяния, от ощущения собственной беспомощности у него перед глазами даже поплыли красные круги.
— И вообще, не надо было пускать туда этих дурацких ученых, — заметил капитан Макдональд, командир отряда специального назначения вооруженных сил США, которому не терпелось спустить своих молодцов против треклятых зомби.
— Я знаю одно, Макдональд. У нас с вами уговор, и вы его выполните. С точностью до минуты, — отрезал комиссар.
Натан знал, что попытка выторговать у Макдональда, да и у других, хотя бы еще секунду, была бы бессмысленной. В раздражении комиссар прижал к глазам полевой бинокль и принялся обозревать строительную площадку, где царило затишье перед бурей.
Он вспомнил свою последнюю беседу со Штраудом, и мрачное предчувствие, что он никогда более не услышит его мужественный голос сжало ему сердце. Нет, одернул себя комиссар, нельзя даже мысли допускать, что Штрауд и его спутники обречены на неудачу, что у них не осталось никакой надежды, ибо без этой надежды ни у кого из них нет никакой надежды на надежду… Натан поймал себя на том, что с горя совсем запутался в своих мыслях.
Нью-Йорк был его городом, и в обычную ночь комиссар любовался бы набережной, а может, вывел бы свой катер на ночную прогулку в море и смотрел бы не отрывая глаз на драгоценное ожерелье городских огней, всегда дразняще подмаргивающих тебе, всегда так соблазнительно подмаргивающих тебе, и ночным волнам, и луне на высоком небе… Для большинства людей Нью-Йорк был одним большим дурдомом, взгромоздившимся на плечи Атланту (Атлант — в греческой мифологии титан, держащий на плечах небесный свод!), являвшему собой ушлого торгаша. Для Джеймса Натана Нью-Йорк был грациозной леди, раскинувшейся на бережку так же безмятежно, как бесстрастная богиня, какую можно увидеть в вавилонском храме, всемогущая и вездесущая и — невидимая, не подвластная человеческому взору и за пределами людского понимания. До тех пор, пока ты не навлечешь на себя ее гнев.
Тогда она может быть столь же грозной, опасной и беспощадной, как океан, столь же коварной, как горный ледник, грубой и сухой, теплой и приветливой — в зависимости от ее прихотливого настроения.
Джеймс Натан ощущал пульс чувственного живого существа, каким был для него город Нью-Йорк, и даже со всеми его пороками он ассоциировался в представлении Натана с величественной женщиной, исполненной тайны и неожиданностей… А красоты этого города — этой современной Месопотамии, — где большинство людей рождается, живет и умирает, так никогда его не познав и не поняв до конца. Подобно блохе на теле слона или рачку, мельтешащему вокруг кита. Вечно занятые своими жалкими и ничтожными делишками, ломающие головы над хитроумными планами, преследующими лишь их личную корысть…
Люди… Чего еще от них ждать?
Как бы мне урвать с нее побольше, с этой богини, что зовется Нью-Йорком? Вот все, что их волнует. Урвать, отхватить, хапнуть, оттяпать… Но вот Штрауд, чужак в этом городе, готовый бескорыстно отдать ради него свою жизнь. Чудно…
Натан, плоть от плоти этой богини, что зовется Нью-Йорком, всю свою жизнь ощущал себя в храме, озаренном ее сиянием, — даже тогда, когда мальчишкой ютился со своей матерью в двухкомнатной клетушке и добывал пропитание себе и ей, недужной и запойной алкоголичке. Он вспоминал, как проводил бессонные ночи у грязного оконца, вглядываясь поверх крыши бакалейной лавчонки в каменные монолиты, уходящие в самые небеса и горделиво сверкающие россыпью вызывающе ярких огней.
Страница 80 из 96
