Полумрак не скрывал ни грязи на полу, ни толстого слоя пыли. Иван Иванович быстро одевался, стараясь не шуметь.
Добавить в моё избранное
15 мин, 0 сек 17391
В смысле, работай, — усмехнулся выпустивший пар и успокоившийся начальник и громко фыркнул.
— А вы все запомните: будете халтурить, будете тормозить — в момент отсюда вылетите! Ко мне куча народу просит своих детей или любовниц пристроить, я без работников не останусь! Поняли, придурочные?
Он обвел глазами перепуганных и мечтающих провалиться сквозь землю подчиненных и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.
— Сдохни! — не слышно, одними губами прошептал ему вслед Иван Иванович.
На огромной, покрытой короткой жесткой шерстью голове раскрылись красные глаза. Горящие, как умирающие звезды. Зияющие, как восемь кровоточащих ран. Разинулась полная длинных острых клыков пасть. Повеяло смрадом. Конечности, острые на концах, как пики, передвигались одна за другой, отбивая по несуществующему полу неслышную дробь. Мир, скрытый туманом, завесой, что родом не из земной реальности, содрогнулся под этой поступью. Голова поднялась, обозревая происходящее вокруг. Но здесь было все так же тихо. Неподвижно. Мертво.
Двигаясь ловко и проворно, тяжелое тело приближалось к цели. О, этот дурманящий запах! О, это предвкушение долгожданной трапезы…
— Что это? Что за срань?! — Маргарита заворочалась в кровати. Попыталась выпутаться, но бесполезно: грузное и непослушное тело только еще сильнее запутывало себя в сети.
А потом она подняла взгляд и увидела его.
Крик ужаса, пронзительный и оглушительный, поднялся до верхних этажей здания, где жила женщина — и резко оборвался, когда на жирном теле сомкнулись жадные челюсти.
Возвращаться домой не хотелось. Петруша медленно брел по улице, вновь и вновь прокручивая в памяти прошедший школьный день. Утром его все-таки отчитали за опоздание, а на первой перемене пришлось бегать за одноклассниками, отобравшими у него портфель и перебрасывавшими его друг другу. А потом уговаривать злорадно хихикающих одноклассниц принести ему портфель, заброшенный обидчиками в женский туалет. Казалось бы, после бесконечного дня в школе, с обязательными издевательствами и поддразниваниями, Петруша должен был бы спешить в родное гнездо. Но там его тоже не ждало ничего хорошего, а лишь очередные вариации на тему скуки и удрученности. Вот почему мальчик шел, не торопясь, опустив голову и пиная попадавшиеся на дороге камешки.
На подходе к дому он заметил машину «скорой помощи». В нее грузили кого-то, лежащего на носилках. Кого-то большого, укрытого одеялом. Мальчику показалось, что он видит свисающие из-под материи толстые белесые нити.
Петруша помотал головой и снова посмотрел на автомобиль. Тело — а так перевозят одних только покойников — уже погрузили в «скорую». Захлопнулись двери. Машина зарычала и тронулась с места.
Возле подъезда стояли старушки, бабушкины приятельницы. Они глядели вслед удалявшемуся автомобилю и обсуждали случившееся.
— А как она кричала, как кричала!
— Это ее муж кокнул, точно!
— Как же он мог ее кокнуть, если врачи никаких следов не нашли?
— Да его в это время и дома-то не было, только сейчас с работы прибежал!
— А может, он ее отравил! Оставил ей еду или чай, а она без него выпила… — Да не фантазируй, она сама померла, у нее сколько болячек было!
Слова залетали в уши против воли, но мальчик старался не концентрироваться на них. Все равно от деда с бабкой ему, хочешь не хочешь, придется выслушать последние новости. Конечно, с ним они говорить на такие темы не будут, однако же станут рассуждать достаточно громко — настолько, что их услышат и Петруша, и весь остальной подъезд. Эта предсказуемость, неизменность и подавляла больше всего.
Дома отчего-то было холодно. Маргариту увезли, но вопросы следователя и косые взгляды окружающих вконец измотали Ивана Ивановича. Отвечал он кое-как и невпопад — выглядеть уверенным в себе не получалось: по существу ничего сказать он не мог, путался и сбивался.
Потом Иван Иванович спокойно приготовил себе ужин — вечные макароны, чай и пара бутербродов — и уселся перед телевизором. Вскоре он задремал под бессмертное творение Моцарта… И ему приснились… Вечная Нора… Белесые нити… Он встрепенулся, проснувшись. Отряхнулся от остатков видения, как мокрый воробей. И неожиданно понял, что ему хочется рвать и метать. Ведь сон этот — вещий. Да, конечно вещий!
Ну почему «шут гороховый»? Незаслуженная обида жгла сильнее раскаленного железа. Чем он такое заслужил? Петруша прижался к подушке, сильно-сильно — и через какое-то время задремал… А приснилось ему, словно он шел куда-то в темноте, в чреве пещеры, и знал, что впереди — Логово. И сидит там Зверь, обмануть которого практически невозможно.
Петруша подпрыгнул в кровати как ужаленный, заслонился от света и невольно опустил руку. Ничего и никого. Он был один. Скомканное одеяло валялось на полу. Подушка рядом. И все. Но только ощущение, что он на верной дороге и истина спрятана где-то совсем неподалеку, никуда не ушло.
— А вы все запомните: будете халтурить, будете тормозить — в момент отсюда вылетите! Ко мне куча народу просит своих детей или любовниц пристроить, я без работников не останусь! Поняли, придурочные?
Он обвел глазами перепуганных и мечтающих провалиться сквозь землю подчиненных и вышел из кабинета, громко хлопнув дверью.
— Сдохни! — не слышно, одними губами прошептал ему вслед Иван Иванович.
На огромной, покрытой короткой жесткой шерстью голове раскрылись красные глаза. Горящие, как умирающие звезды. Зияющие, как восемь кровоточащих ран. Разинулась полная длинных острых клыков пасть. Повеяло смрадом. Конечности, острые на концах, как пики, передвигались одна за другой, отбивая по несуществующему полу неслышную дробь. Мир, скрытый туманом, завесой, что родом не из земной реальности, содрогнулся под этой поступью. Голова поднялась, обозревая происходящее вокруг. Но здесь было все так же тихо. Неподвижно. Мертво.
Двигаясь ловко и проворно, тяжелое тело приближалось к цели. О, этот дурманящий запах! О, это предвкушение долгожданной трапезы…
— Что это? Что за срань?! — Маргарита заворочалась в кровати. Попыталась выпутаться, но бесполезно: грузное и непослушное тело только еще сильнее запутывало себя в сети.
А потом она подняла взгляд и увидела его.
Крик ужаса, пронзительный и оглушительный, поднялся до верхних этажей здания, где жила женщина — и резко оборвался, когда на жирном теле сомкнулись жадные челюсти.
Возвращаться домой не хотелось. Петруша медленно брел по улице, вновь и вновь прокручивая в памяти прошедший школьный день. Утром его все-таки отчитали за опоздание, а на первой перемене пришлось бегать за одноклассниками, отобравшими у него портфель и перебрасывавшими его друг другу. А потом уговаривать злорадно хихикающих одноклассниц принести ему портфель, заброшенный обидчиками в женский туалет. Казалось бы, после бесконечного дня в школе, с обязательными издевательствами и поддразниваниями, Петруша должен был бы спешить в родное гнездо. Но там его тоже не ждало ничего хорошего, а лишь очередные вариации на тему скуки и удрученности. Вот почему мальчик шел, не торопясь, опустив голову и пиная попадавшиеся на дороге камешки.
На подходе к дому он заметил машину «скорой помощи». В нее грузили кого-то, лежащего на носилках. Кого-то большого, укрытого одеялом. Мальчику показалось, что он видит свисающие из-под материи толстые белесые нити.
Петруша помотал головой и снова посмотрел на автомобиль. Тело — а так перевозят одних только покойников — уже погрузили в «скорую». Захлопнулись двери. Машина зарычала и тронулась с места.
Возле подъезда стояли старушки, бабушкины приятельницы. Они глядели вслед удалявшемуся автомобилю и обсуждали случившееся.
— А как она кричала, как кричала!
— Это ее муж кокнул, точно!
— Как же он мог ее кокнуть, если врачи никаких следов не нашли?
— Да его в это время и дома-то не было, только сейчас с работы прибежал!
— А может, он ее отравил! Оставил ей еду или чай, а она без него выпила… — Да не фантазируй, она сама померла, у нее сколько болячек было!
Слова залетали в уши против воли, но мальчик старался не концентрироваться на них. Все равно от деда с бабкой ему, хочешь не хочешь, придется выслушать последние новости. Конечно, с ним они говорить на такие темы не будут, однако же станут рассуждать достаточно громко — настолько, что их услышат и Петруша, и весь остальной подъезд. Эта предсказуемость, неизменность и подавляла больше всего.
Дома отчего-то было холодно. Маргариту увезли, но вопросы следователя и косые взгляды окружающих вконец измотали Ивана Ивановича. Отвечал он кое-как и невпопад — выглядеть уверенным в себе не получалось: по существу ничего сказать он не мог, путался и сбивался.
Потом Иван Иванович спокойно приготовил себе ужин — вечные макароны, чай и пара бутербродов — и уселся перед телевизором. Вскоре он задремал под бессмертное творение Моцарта… И ему приснились… Вечная Нора… Белесые нити… Он встрепенулся, проснувшись. Отряхнулся от остатков видения, как мокрый воробей. И неожиданно понял, что ему хочется рвать и метать. Ведь сон этот — вещий. Да, конечно вещий!
Ну почему «шут гороховый»? Незаслуженная обида жгла сильнее раскаленного железа. Чем он такое заслужил? Петруша прижался к подушке, сильно-сильно — и через какое-то время задремал… А приснилось ему, словно он шел куда-то в темноте, в чреве пещеры, и знал, что впереди — Логово. И сидит там Зверь, обмануть которого практически невозможно.
Петруша подпрыгнул в кровати как ужаленный, заслонился от света и невольно опустил руку. Ничего и никого. Он был один. Скомканное одеяло валялось на полу. Подушка рядом. И все. Но только ощущение, что он на верной дороге и истина спрятана где-то совсем неподалеку, никуда не ушло.
Страница 3 из 5
