Последнее фото

— Я не об этом, я говорю о той деревне, где случилось то… — Дима замялся, — то, что случилось… Ну, что, желание послушать ещё не отпало?

Я отрицательно замотала головой.

— Тогда так, — вздохнул Решетинский, — я расскажу тебе, но с одним уговором. Ты должна пообещать, что не будешь задавать мне вопросов, ставить мои слова под сомнение и не рванёшь искать ту деревню. Договорились? — Дима посмотрел на меня очень серьёзно и мне от чего-то стало не по себе.

— Ну, слушай, раз сама напросилась. Ты, наверное, знаешь, что несколько лет назад я, фактически, пропил свою квартиру и остался ни с чем. Не буду утруждать себя рассказом о былых мытарствах, а начну с того, что, уехав из города, я направился в далёкую глухомань.

— К чёрту на кулички, — зачем-то поддакнула я, на что Дима странно улыбнулся:

— Именно, что к чёрту. Это была маленькая деревушка, дворов на сто, не больше, причём добрая их половина пустовала, а в тех, где ещё зажигался по вечерам свет, доживали свой убогий век полунищие старики да их дети, такие же горькие пропойцы, как и я. Когда-то давно, там было что-то вроде колхоза, где выращивали фундук, но тому уж немало времени прошло и от колхоза только и осталось, что поросли лещины (так местные называли ореховые кусты) да полуразрушенное здание сельсовета.

— Звучит удручающе.

— Выглядит ещё хуже. Уж ты поверь, — Дима налил себе минеральной воды, но пить не стал.

— Правда, леса там роскошные, что, впрочем, к делу почти не относится. Ну, так вот остановился я у тётки Веры — сестры моей бабушки, которая так же, как и я нуждалась в помощи. Вера поселилась в деревне после войны и с тех самых пор выезжала из неё разве что на городской рынок, да и то не часто.

— Значит, где-то недалеко был город?

— Угу, был. Недалеко. Километров за сто по железной дороге, — хмыкнул Решетинский.

— Вера вела огород, собирала в лесу грибы, делала закрутки, а потом продавала это добро на рынке. Так дело и шло до болезни Эдика, её мужа. Дядька был рукодельником — ремонтировал дома, чинил прохудившиеся крыши, клал печи… а ещё он страшно пил. Как-то зимним вечером дядька не пришёл домой. Это случалось с ним и раньше и поэтому Вера особо не волновалась, решив, что Эдька напился с очередной шабашки и завалился спать в доме какого-нибудь собутыльника. Но утром дядька не вернулся, не было его и к вечеру.

— Он замёрз на улице?

— Не угадала. Его нашли в заброшенном здании сельсовета: лицо перекошено, сам парализован. Что там произошло точно не известно, но с того дня дядька на ноги больше не поднимался и почти не говорил.

— Почти?

— Ты обещала не задавать вопросов, — напомнил мне Дима не самым дружелюбным тоном.

— В общем, приглашая меня на постой, Вера надеялась найти в моём лице помощника. Она ошиблась. На тот момент времени я почти превратился во второго Эдика, только передвигающегося на своих двоих, — он залпом выпил свою минералку и на секунду замолчал.

— Когда тётка поняла, что в хозяйстве толку от такого работяги, как я не будет никакого, она вывернулась на изнанку, но смогла устроить меня на работу, чуть ли не единственную во всей деревне.

— И чем же ты занялся?

— Я был сторожем в том самом заброшенном здании сельсовета, охраняя неизвестно что. Работал я сутки через сутки, меняясь со своим напарником дедом Петром, таким же пропойцей, как и я сам. Платили мне три тысячи в месяц, половину из которых я, по договорённости с Верой, отдавал ей за прокорм, а вторую часть тратил в тот же день, затариваясь на месяц вперёд дешёвыми папиросами в местном магазинчике и ядерной самогонкой, которую гнала одна из продавщиц, — Решетинский вздохнул.

— Так прошла весна, за ней жаркое дурное лето и дождливая осень. Из того времени я почти ничего не помню, жил как в тумане. Память вернулась ко мне лишь в январе, когда со мной случилось то, что случилось.

Я заёрзала на своём стуле, почему-то предвкушая сентиментальный рассказа о том, как у Дмитрия внезапно открылись глаза на его пустую никчемную жизнь или что-то в этом духе. Я ошиблась.

— В канун Крещения умер мой сменщик, дед Пётр. Жена Петра, старая Верина подруга, подрядила меня и ещё одного мужика из деревенских копать могилу. День выдался холодным и промёрзшая земля никак не хотела поддаваться. Помню, я сильно матерился, призывая всех чертей на свете забрать меня, проклятого, к себе, вместе с отмучившимся Петром, ради которого я горбачусь на морозе. Справедливости ради нужно сказать, что вкалывал я не ради памяти деда и даже не из уважения к Вере, которая меня об этом попросила. Причина была до безобразия омерзительна и проста.

— Тебе пообещали бутылку, — догадалась я.

— Две, — поправил меня собеседник.

— Одну за могилу, а вторую за фотографии с похорон, которые, по сложившейся в деревне погребальной традиции, отщёлкать было архи необходимо, — Решетинский снова ухмыльнулся.