Посвящается Стэну, Кристоферу и Мишель Райс Сьюзан Скотт Квирос и Виктории Вильсон Памяти Джона Престона Ирландцам Нового Орлеана, которые в 1850-х годах построили на Констанс-стрит великолепную церковь Святого Альфонса и таким образом подарили нам прекрасный памятник веры и архитектурного искусства Славе Греции и величию Рима...
Добавить в моё избранное
355 мин, 33 сек 14039
Я медленно подняла голову и села на пятки. На меня снизошло настоящее откровение. Не могу в полной мере его описать. Но я познала его мгновенно.
Я поняла, что каждая вещь есть символ какой-то другой вещи! Я поняла, что всякий ритуал есть введение в силу другого события! Я поняла, что практичность человеческого ума заставила нас изобрести эти вещи с таким духовным величием, которое не позволит миру лишиться смысла.
А эта статуя воплощала собой любовь. Любовь превыше жестокости. Любовь превыше несправедливости. Любовь превыше одиночества и осуждения.
Только это и имеет значение. Я подняла глаза к лицу богини и узнала ее! Я посмотрела на маленькую фигурку фараона, на предложенную грудь.
«Я твоя!» — холодно произнесла я.
Ее застывшие примитивные египетские черты не чинили препон моему сердцу; я взглянула на правую руку, поддерживавшую грудь.
Любовь… На это требуются силы; требуется выносливость; требуется признание неизвестного.
«Забери у меня сны, Небесная Мать, — попросила я. — Или раскрой их смысл. И укажи путь, которым мне надлежит следовать. Прошу тебя»
Потом по-латыни я произнесла слова старого песнопения:
Ты — та, кто землю отделил от неба.
Ты — та, кто поднимается в созвездье Пса.
Ты — та, кто силу придает добру.
Ты — та, кто вселяет в детей любовь.
к родителям.
Ты — та, кто дарует милосердие тому,
кто о нем просит.
Моя вера в эти слова была абсолютно языческой. Я верила, потому что считала: ее культ собрал лучшие идеи, какие только способен создать разум как мужчин, так и женщин. Вот в чем заключается функция существования богини; вот дух, питающий ее жизненные силы.
Пропавший фаллос Озириса остался в Ниле. А Нил оплодотворяет поля. Как это прекрасно!
Суть не в том, чтобы это отвергать, как мог бы предположить Лукреций, но в том, чтобы осознать значение ее образа. Чтобы извлечь из этого образа лучшее, что есть в моей душе.
Взглянув на прекрасные белые цветы, я подумала:
«Они цветут благодаря твоей мудрости, Мать» Я подразумевала только то, что сам мир наполнен таким количеством вещей, которые нужно лелеять, сохранять, чтить, что наслаждение великолепно уже само по себе… А она, Изида, воплощает эти концепции — слишком глубинные, чтобы называться идеями.
Я полюбила ее — олицетворение добра, именуемое Изидой.
Чем дольше я смотрела на ее каменное лицо, тем явственнее мне казалось, что она меня видит. Старый трюк. И чем дольше я стояла на коленях, тем явственнее мне казалось, что она говорит со мной. Я полностью отдалась охватившим меня ощущениям, прекрасно сознавая, что они ничего не значат. Сны остались далеко. Они казались мне загадкой, для которой непременно найдется самое примитивное решение.
С истинным рвением я подползла к статуе и поцеловала ноги богини. Ритуал моего поклонения был завершен. Я вышла из святилища посвежевшей и исполненной радости. Мне больше не будут сниться эти сны. Солнце еще не зашло. Я была счастлива.
Во дворе храма я встретила нескольких своих подруг и, удобно устроившись под оливковыми деревьями, получила от них всю информацию, необходимую для практической жизни, — как найти поставщиков продуктов, парикмахеров, где купить то или другое и еще великое множество полезных вещей.
Иными словами, мои богатые приятельницы вооружили меня исчерпывающим набором сведений, благодаря которым я смогу жить в хорошем доме, не перенаселяя его нежеланными рабами. Мне хватит Флавия и двух девушек. Отлично. Все остальное можно взять внаем или купить.
Наконец, устав от болтовни, с полной головой имен и адресов, развеселившись благодаря шуткам и рассказам этих женщин и пребывая в восторге от той легкости, с какой они говорили по-гречески — этот язык я всегда любила, — я откинулась на скамье и решила: теперь можно идти домой, теперь можно начинать.
В храме все еще царило оживление. Я посмотрела на двери. Где же жрец? Ладно, я вернусь завтра. Мне определенно не хочется сейчас вспоминать и словно заново переживать сны.
Люди входили и выходили, держа в руках цветы, хлеб, некоторые — птиц, чтобы выпустить их во имя богини, птиц, вылетающих из высоких окон ее святилища.
Как же здесь тепло. Сколько цветов сверкает на стене! Я никогда не думала, что бывают места, равные по красоте Тоскане, но здесь, наверное, не хуже.
Я вышла из двора и прошла по ступеням на Форум.
Под арками я увидела человека, учившего группу молодых мальчиков всему, что проповедовал Диоген:
нужно отказаться от плоти и ее наслаждений, нужно жить чистой жизнью, отрекаясь от чувств.
Совсем как описывал Флавий. Но этот человек говорил то, что думал, и говорил хорошо. Он рассуждал об освобождающем смирении. И этим привлек мое внимание. Потому что в храме, считала я, на меня снизошло именно оно — освобождающее смирение.
Я поняла, что каждая вещь есть символ какой-то другой вещи! Я поняла, что всякий ритуал есть введение в силу другого события! Я поняла, что практичность человеческого ума заставила нас изобрести эти вещи с таким духовным величием, которое не позволит миру лишиться смысла.
А эта статуя воплощала собой любовь. Любовь превыше жестокости. Любовь превыше несправедливости. Любовь превыше одиночества и осуждения.
Только это и имеет значение. Я подняла глаза к лицу богини и узнала ее! Я посмотрела на маленькую фигурку фараона, на предложенную грудь.
«Я твоя!» — холодно произнесла я.
Ее застывшие примитивные египетские черты не чинили препон моему сердцу; я взглянула на правую руку, поддерживавшую грудь.
Любовь… На это требуются силы; требуется выносливость; требуется признание неизвестного.
«Забери у меня сны, Небесная Мать, — попросила я. — Или раскрой их смысл. И укажи путь, которым мне надлежит следовать. Прошу тебя»
Потом по-латыни я произнесла слова старого песнопения:
Ты — та, кто землю отделил от неба.
Ты — та, кто поднимается в созвездье Пса.
Ты — та, кто силу придает добру.
Ты — та, кто вселяет в детей любовь.
к родителям.
Ты — та, кто дарует милосердие тому,
кто о нем просит.
Моя вера в эти слова была абсолютно языческой. Я верила, потому что считала: ее культ собрал лучшие идеи, какие только способен создать разум как мужчин, так и женщин. Вот в чем заключается функция существования богини; вот дух, питающий ее жизненные силы.
Пропавший фаллос Озириса остался в Ниле. А Нил оплодотворяет поля. Как это прекрасно!
Суть не в том, чтобы это отвергать, как мог бы предположить Лукреций, но в том, чтобы осознать значение ее образа. Чтобы извлечь из этого образа лучшее, что есть в моей душе.
Взглянув на прекрасные белые цветы, я подумала:
«Они цветут благодаря твоей мудрости, Мать» Я подразумевала только то, что сам мир наполнен таким количеством вещей, которые нужно лелеять, сохранять, чтить, что наслаждение великолепно уже само по себе… А она, Изида, воплощает эти концепции — слишком глубинные, чтобы называться идеями.
Я полюбила ее — олицетворение добра, именуемое Изидой.
Чем дольше я смотрела на ее каменное лицо, тем явственнее мне казалось, что она меня видит. Старый трюк. И чем дольше я стояла на коленях, тем явственнее мне казалось, что она говорит со мной. Я полностью отдалась охватившим меня ощущениям, прекрасно сознавая, что они ничего не значат. Сны остались далеко. Они казались мне загадкой, для которой непременно найдется самое примитивное решение.
С истинным рвением я подползла к статуе и поцеловала ноги богини. Ритуал моего поклонения был завершен. Я вышла из святилища посвежевшей и исполненной радости. Мне больше не будут сниться эти сны. Солнце еще не зашло. Я была счастлива.
Во дворе храма я встретила нескольких своих подруг и, удобно устроившись под оливковыми деревьями, получила от них всю информацию, необходимую для практической жизни, — как найти поставщиков продуктов, парикмахеров, где купить то или другое и еще великое множество полезных вещей.
Иными словами, мои богатые приятельницы вооружили меня исчерпывающим набором сведений, благодаря которым я смогу жить в хорошем доме, не перенаселяя его нежеланными рабами. Мне хватит Флавия и двух девушек. Отлично. Все остальное можно взять внаем или купить.
Наконец, устав от болтовни, с полной головой имен и адресов, развеселившись благодаря шуткам и рассказам этих женщин и пребывая в восторге от той легкости, с какой они говорили по-гречески — этот язык я всегда любила, — я откинулась на скамье и решила: теперь можно идти домой, теперь можно начинать.
В храме все еще царило оживление. Я посмотрела на двери. Где же жрец? Ладно, я вернусь завтра. Мне определенно не хочется сейчас вспоминать и словно заново переживать сны.
Люди входили и выходили, держа в руках цветы, хлеб, некоторые — птиц, чтобы выпустить их во имя богини, птиц, вылетающих из высоких окон ее святилища.
Как же здесь тепло. Сколько цветов сверкает на стене! Я никогда не думала, что бывают места, равные по красоте Тоскане, но здесь, наверное, не хуже.
Я вышла из двора и прошла по ступеням на Форум.
Под арками я увидела человека, учившего группу молодых мальчиков всему, что проповедовал Диоген:
нужно отказаться от плоти и ее наслаждений, нужно жить чистой жизнью, отрекаясь от чувств.
Совсем как описывал Флавий. Но этот человек говорил то, что думал, и говорил хорошо. Он рассуждал об освобождающем смирении. И этим привлек мое внимание. Потому что в храме, считала я, на меня снизошло именно оно — освобождающее смирение.
Страница 45 из 98
