Витторио-вампир. Новые вампирские хроники

Только не думай, что им удастся избегнуть наказания, хоть они и неистовствуют теперь по всей стране, эти проклятые венецианцы…

— Нет, вы не должны… следует сказать Козимо. То, что случилось с моим семейством, никак не связано с войной. Не человеческие существа сотворили это преступление…

— Успокойся, дитя.

Целомудренными руками они отерли влагу с моих плеч. Я сидел, безучастно прислонившись к теплой металлической спинке ванны.

— …Ди Раниари, всегда преданный,— проговорил один из них, обращаясь ко мне.— А твой брат, ведь он собирался обучаться у нас, твой милый брат, Маттео…

Я испустил жуткий крик. Мягкая рука накрыла мои губы.

— Сам Сфорца накажет их за это. Он опустошит всю их страну.

Я рыдал непрерывно. Никто не хотел понять меня. Они даже не вслушивались в мои слова.

Монахи поставили меня на ноги. Меня одели в длинную удобную рубаху из мягкого полотна, словно готовили к смертной казни, но час такой опасности миновал.

— Я вовсе не сумасшедший,— отчетливо произнес я.

— Нет, нет, ты просто убит горем.

— Так вы понимаете меня?!

— Ты утомился.

— Вот мягкая постель, ее специально устроили для тебя, успокойся, перестань бредить.

— Дьяволы сотворили все это,— прошептал я.— Это были не солдаты.

— Я понимаю, сын мой, я знаю. Война ужасна Война — это затея дьявола,

— Нет, ведь это вовсе не было войной. Вы выслушаете меня в конце концов?

Успокойся, это Рамиэлъ прислушивается к тебе; разве не говорил я тебе, что надо уснуть? Станешь ли ты слушаться? Мы читаем твои мысли так же отчетливо, как и твои слова!

Я лежал в постели, прижавшись к ней грудью. Монахи расчесывали и высушивали мои волосы — они теперь отросли и стали очень длинными! Неухоженные волосы сельского князя. Но купанье доставило мне ощущение огромного удовольствия и благопристойной чистоты.

— Те свечи. Почему горят те свечи? — спросил я.— Разве солнце уже зашло?

— Да,— скал монах, сидевший возле моей постели,— ты спал.

— А можно попросить еще свечей?

— Конечно, я принесу тебе.

Я лежал в темноте. Моргал и старался вымолвить слова молитвы Богородице.

Вдруг в дверях появился яркий свет, сияли шесть-семь свечей в одном канделябре, и каждая испускала приятное, совершенное по форме пламя. Язычки его трепетали, пока монах медленно продвигался ко мне. Я разглядел его, когда он встал на колени, чтобы поставить канделябр возле моей постели.

Он был высок и худощав, как гибкая тростинка, в просторном, струящемся одеянии, а руки удивляли своей чистотой.

— Тебя поместили в особую келью. Козимо послал людей, чтобы захоронить твоих родных.

— Благодарение Господу,— ответил я.

— Да.

Итак, я снова заговорил!

— Они все еще разговаривают там, внизу, а уже поздно,— сказал монах.— Козимо встревожен. Он останется здесь на ночь. Весь город заполонили подстрекатели из Венеции, они пытаются настроить горожан против Козимо.

— А теперь успокойся,— проговорил другой монах, внезапно появившийся в келье. Он наклонился и положил мне под голову еще одну толстую подушку.

Что за блаженство это было! Я думал о тех проклятых, которых держали в голубятне.

— Как омерзительно! Наступила ночь, и они ожидают этого ужасного причастия.

— Что, дитя мое? Какое причастие?

И снова я мельком увидел фигуры, движущиеся, Точнее сказать, проплывающие мимо в тумане. Но они мгновенно исчезли.

Меня затошнило. Мне снова понадобился тот тазик. Они удерживали меня за волосы. Заметили ли они кровь при свете канделябра? Яркий кровавый след? Он издавал такой тошнотворный запах!

— Как человек может вынести такой яд? — один из монахов прошептал другому на латыни.— Осмелимся ли мы очистить его?

— Ты напугаешь его. Успокойся. Лихорадки у него нет.

— Ладно, вы чертовски заблуждаетесь, если считаете, что я лишился разума,— вдруг объявил я и как будто прокричал об этом и Флориану, и Годрику, и всем прочим.

Монахи уставились на меня в величайшем удивлении.

Я засмеялся.

— Я разговаривал с теми, кто пытался причинить мне вред,— сказал я, стремясь, чтобы каждое слово звучало ясно и абсолютно разборчиво,

Теперь худощавый монах с удивительно чисто вымытыми руками снова встал передо мной на колени. Он погладил мой лоб.

— А твоя красавица-сестра, сестра, которую собирались выдать замуж, она тоже?..

— Бартола! Разве ее собирались выдать замуж? Я ничего не знал об этом. Да, он мог пожертвовать ее головой, ведь она была девственницей.— Я разрыдался.— Эти черви снова принялись за дело в темноте. А дьяволы пляшут на своей горе, а город даже и пальцем не пошевелит.

— Какой еще город?

— Ты опять бредишь,— сказал монах, стоявший за канделябром.