Кошки — чудесные создания, они ходят тропинками, неведомыми людям. Впрочем, человек тоже может вступить на такой путь — если захочет и если достанет смелости.
Добавить в моё избранное
37 мин, 33 сек 2600
— Признаться, я рассчитывал всего лишь на квартиру, — с некоторым сомнением заметил я, окидывая удивлённым взглядом своё будущее жилище.
Мрачноватый из-за тёмного камня (владельцы явно не желали следовать классической французской моде на известняк), двухэтажный особняк гостеприимно подмигнул тремя освещёнными окнами на первом этаже. Похоже, перебои с электричеством — общая беда маленький селений, в детстве… впрочем, воспоминаниям я предаваться не стал: интереснее было разглядывать строение: глухая стена слева, широкие ворота посередине, справа — уже упомянутые окна и длинный кованый бортик пустого балкона наверху — ставни закрыты, ни проблеска света. Старичок, середины прошлого века, не иначе; хмурый, как осеннее небо над нами, но полный неопределимого очарования пожившего дома.
А всё же странная планировка — что для того времени, что для нынешнего.
— Хозяйка живёт одна, — объяснил Широ.
— Она с удовольствием сдаст тебе левую половину. Раньше там обитал её племянник, но этот шалопай уже год как сбежал в Тулузу. Ей пишет, что учится, но скорее всего бегает по вечеринкам и пожинает плоды сексуальной революции. Мадам Дютри собирается на днях переехать к нему, присматривать. Кстати, что за музыка сейчас в моде в столице?
Я рассеянно ответил. Новый приятель спрашивал это уже в третий раз, надеясь выудить из меня полный список, о котором я, к сожалению, имел весьма смутное представление. Я был уверен, что Жан-Батист Широ, вопреки евангельскому имени, тоже не прочь бы сбежать — в Париж. Во всяком случае, в баре, единственном на все окрестные городки и деревеньки, вместе с незабвенной Эдит он крутил новомодные мелодии. Свою единственную пластинку я уже презентовал ему — ведь именно у Широ, дальней родни знакомого крёстной, я жил уже почти неделю.
Моего брата ничуть не обрадовало возвращение бывшего студента с дипломом врача — не больше, чем с чином майора. Меня чин тоже не радовал — я бы предпочёл, чтобы тот, кто носил его до меня, остался жив. После двух мировых войн алжирская была особенно противна — нет ничего хуже, чем воевать не за свою землю. Но когда восемнадцатилетним мальчишкой я записался в армию (у брата родился второй ребёнок и в отцовском доме стало тесно: Шарль и Женевьева не могли уйти, не говоря уж о малышне, так что понятно, кому пришлось отправиться восвояси), тогда я ещё этого не понимал. До армии я мечтал стать гонщиком и работал в автомастерской; плывя из Магриба домой, я знал, что буду учиться на врача. И вот — обучение закончено, я вернулся, и Шарль в тот же вечер, за знаменитой «курицей в горшочке» Генриха Четвёртого, обрадовал меня тем, что уже нашёл для меня место — на другом конце Франции, чуть ли не в самих Пиренеях. Я поблагодарил любящего родственника и назавтра отбыл по указанному адресу.
Широ — племянник так вовремя отошедшего от дел врача — оказался персонажем весьма приятным, несколько навязчивым, но в целом доброжелательным. Поскольку городок Сент-Мартэн не мог похвастаться гостиницей, я жил пока у него, но не мог квартироваться там вечно, и потому попросил подыскать мне апартаменты. Однако с жильём здесь оказалось непросто, и единственный вариант высился сейчас передо мной. Пока что он не выглядел привлекательным: я был стеснён в средствах, и половина дома рисковала вовсе меня их лишить. Единственное, что радовало, так это отсутствие соседей за стеной и бара на первом этаже — оно позволяло надеяться на относительную тишину.
О, тишина! Я мечтал о ней, но робко и безнадёжно — это редкое и пугливое создание нечасто посещало бурлящие жизнью улицы Парижа и его тесные дома, где сквозь стены квартир легко проникали гогот соседей и грохот музыки. Увы, я мог бы полюбить The Beatles — если бы не приходилось выслушивать глухие отзвуки их песен по десятку раз за вечер.
Широ постучал легко в окно, колыхнулась тюлевая занавеска с пасторальной сценкой, на нас бросили насторожённый взгляд; через пару минут послышались шаги и распахнулась дверь, прорезанная в воротах. Перед нами предстала сухая, неопределённого возраста женщина с нервным лицом. Встретила нас хозяйка, как ни странно, благожелательно, несмотря на поздний час.
Широ представил меня, сослался на необходимость открывать бар и скрылся с поспешностью владельца страховой компании, узнавшем о наводнении. Поборов нехорошее предчувствие, я шагнул внутрь и оказался в широком проходе, ведущем во внутренний двор. Его толком рассмотреть не удалось: квартирная хозяйка тут же открыла дверь в левой стене и повела меня вверх по узкой лестнице.
— Из соседей у вас буду только я, — говорила она.
— Дом напротив принадлежит пожилой даме, которая живёт у внучки. Двор тихий, квартиру недавно отремонтировали, всё есть. Но если нужна ещё какая-то мебель, говорите, я посмотрю на чердаке.
Увидев за добротной дверью просторную кухню, с немолодыми, но в отличном состоянии мебелью и плитой, я было расслабился, но тут же мои предчувствия оправдались: кухня оказалась проходной, хуже того: за дверью показалась лестничная площадка.
Мрачноватый из-за тёмного камня (владельцы явно не желали следовать классической французской моде на известняк), двухэтажный особняк гостеприимно подмигнул тремя освещёнными окнами на первом этаже. Похоже, перебои с электричеством — общая беда маленький селений, в детстве… впрочем, воспоминаниям я предаваться не стал: интереснее было разглядывать строение: глухая стена слева, широкие ворота посередине, справа — уже упомянутые окна и длинный кованый бортик пустого балкона наверху — ставни закрыты, ни проблеска света. Старичок, середины прошлого века, не иначе; хмурый, как осеннее небо над нами, но полный неопределимого очарования пожившего дома.
А всё же странная планировка — что для того времени, что для нынешнего.
— Хозяйка живёт одна, — объяснил Широ.
— Она с удовольствием сдаст тебе левую половину. Раньше там обитал её племянник, но этот шалопай уже год как сбежал в Тулузу. Ей пишет, что учится, но скорее всего бегает по вечеринкам и пожинает плоды сексуальной революции. Мадам Дютри собирается на днях переехать к нему, присматривать. Кстати, что за музыка сейчас в моде в столице?
Я рассеянно ответил. Новый приятель спрашивал это уже в третий раз, надеясь выудить из меня полный список, о котором я, к сожалению, имел весьма смутное представление. Я был уверен, что Жан-Батист Широ, вопреки евангельскому имени, тоже не прочь бы сбежать — в Париж. Во всяком случае, в баре, единственном на все окрестные городки и деревеньки, вместе с незабвенной Эдит он крутил новомодные мелодии. Свою единственную пластинку я уже презентовал ему — ведь именно у Широ, дальней родни знакомого крёстной, я жил уже почти неделю.
Моего брата ничуть не обрадовало возвращение бывшего студента с дипломом врача — не больше, чем с чином майора. Меня чин тоже не радовал — я бы предпочёл, чтобы тот, кто носил его до меня, остался жив. После двух мировых войн алжирская была особенно противна — нет ничего хуже, чем воевать не за свою землю. Но когда восемнадцатилетним мальчишкой я записался в армию (у брата родился второй ребёнок и в отцовском доме стало тесно: Шарль и Женевьева не могли уйти, не говоря уж о малышне, так что понятно, кому пришлось отправиться восвояси), тогда я ещё этого не понимал. До армии я мечтал стать гонщиком и работал в автомастерской; плывя из Магриба домой, я знал, что буду учиться на врача. И вот — обучение закончено, я вернулся, и Шарль в тот же вечер, за знаменитой «курицей в горшочке» Генриха Четвёртого, обрадовал меня тем, что уже нашёл для меня место — на другом конце Франции, чуть ли не в самих Пиренеях. Я поблагодарил любящего родственника и назавтра отбыл по указанному адресу.
Широ — племянник так вовремя отошедшего от дел врача — оказался персонажем весьма приятным, несколько навязчивым, но в целом доброжелательным. Поскольку городок Сент-Мартэн не мог похвастаться гостиницей, я жил пока у него, но не мог квартироваться там вечно, и потому попросил подыскать мне апартаменты. Однако с жильём здесь оказалось непросто, и единственный вариант высился сейчас передо мной. Пока что он не выглядел привлекательным: я был стеснён в средствах, и половина дома рисковала вовсе меня их лишить. Единственное, что радовало, так это отсутствие соседей за стеной и бара на первом этаже — оно позволяло надеяться на относительную тишину.
О, тишина! Я мечтал о ней, но робко и безнадёжно — это редкое и пугливое создание нечасто посещало бурлящие жизнью улицы Парижа и его тесные дома, где сквозь стены квартир легко проникали гогот соседей и грохот музыки. Увы, я мог бы полюбить The Beatles — если бы не приходилось выслушивать глухие отзвуки их песен по десятку раз за вечер.
Широ постучал легко в окно, колыхнулась тюлевая занавеска с пасторальной сценкой, на нас бросили насторожённый взгляд; через пару минут послышались шаги и распахнулась дверь, прорезанная в воротах. Перед нами предстала сухая, неопределённого возраста женщина с нервным лицом. Встретила нас хозяйка, как ни странно, благожелательно, несмотря на поздний час.
Широ представил меня, сослался на необходимость открывать бар и скрылся с поспешностью владельца страховой компании, узнавшем о наводнении. Поборов нехорошее предчувствие, я шагнул внутрь и оказался в широком проходе, ведущем во внутренний двор. Его толком рассмотреть не удалось: квартирная хозяйка тут же открыла дверь в левой стене и повела меня вверх по узкой лестнице.
— Из соседей у вас буду только я, — говорила она.
— Дом напротив принадлежит пожилой даме, которая живёт у внучки. Двор тихий, квартиру недавно отремонтировали, всё есть. Но если нужна ещё какая-то мебель, говорите, я посмотрю на чердаке.
Увидев за добротной дверью просторную кухню, с немолодыми, но в отличном состоянии мебелью и плитой, я было расслабился, но тут же мои предчувствия оправдались: кухня оказалась проходной, хуже того: за дверью показалась лестничная площадка.
Страница 1 из 11
