Пути кошачьи

Будь в Сен-Мартэне река, я не удивился бы, если бы из неё выловили на следующее утро его тело с «Прошу никого не винить» в кармане отутюженного костюма.

— Вы живёте у мадам Дютри, не так ли?

Я кивнул. Лицо собеседника нехорошо оживилось, и я пожалел, что не отправил того восвояси: сейчас меня снесёт лавиной сплетен.

Мужчина подался вперёд, налегая грудью на стол, и жадно спросил:

— Вы видели её?

— Мадам Дютри?

Я невольно отклонился — собеседник был абсолютно пьян и вряд ли отдавал себе отчёт в том, что говорит и делает. Только привязчивого пьяницы мне не хватало!

Он замотал головой, замер и тихо, с надеждой произнёс:

— Нет… Её?… — Извините, не понимаю, о чём вы, — сдержанно произнёс я, бросая недовольный взгляд за барную стойку.

Но Широ выбрал именно этот момент, чтобы отлучиться. Или — озарила меня догадка — незнакомец дождался, пока хозяин отойдёт. И теперь лишь рыжий прохвост ответил мне ленивым изучающим взглядом.

— А кот? Вы видели к-кота?! — всё с тем же лихорадочным нетерпением требовал ответа выпивоха.

— Видел и сейчас прекрасно вижу, — отрезал я, вставая.

— Вон он, лежит, как обычно, на барной стойке.

Я задвинул стул и, на ходу отсчитывая деньги, поспешил туда, куда мгновение назад указывал.

— Нет! — раздалось сзади, и меня тут же ухватили за рукав пиджака.

— Не этот… этот всё ему докладывает… У-уу, скотина! — свободной рукой, сжатой в кулак, мужчина погрозил котяре, в ответ лишь презрительно шевельнувшему хвостом.

Я вырвал руку и резко заявил:

— Месье! Немедленно оставьте меня в покое!

Не знаю, послушался бы меня разошедшийся пьяница, но тут дверь бара распахнулась, и быстрым шагом вошла запыхавшаяся девушка, темноволосая и довольно миловидная.

— Венсан! — она подошла к нам и крепко взяла мужчину за локоть. На безымянном пальце левой руки блеснуло кольцо.

— Дорогой, пойдём домой. Сердце моё, поздно уже!

Она коротко попрощалась со мной и увела бормочущего супруга. Обернувшись, чтобы положить деньги, которые всё ещё держал в руке, я увидел Широ, торопящегося ко мне от кухни.

— Извини, приятель, за некрасивую сцену. Это Дюмон, Венсан Дюмон, он учитель. И муж моей кузины, её ты тоже только что видел. Они первый год женаты, и не всё у них гладко. Он жил раньше у мадам Дютри. Он иногда напивается, но человек он безобидный. Ну да появится ребёнок, и всё наладится. Ты сам-то пока не думаешь обзавестись семьёй?

Я не думал, о чём прямо ему и сообщил, хотя подозревал, что подобным ответом разобью сердце его сестры. Но увы, разбитная малышка Одиль совершенно не в моём вкусе, да и слишком я ценю одиночество — и меньше всего хочу кончить как бедолага Дюмон.

В Сен-Мартэне ложатся спать рано, так что домой я шёл в тишине, настраивающий на раздумчивый лад. О чём я думал? Толком объяснить не могу, пожалуй, о тягостном отсутствии волшебства в моей жизни. Это началось в Алжире. В самый первый месяц мы с сослуживцами оказались на краю пустыни, я ушёл за дюны и на несколько минут погрузился в полный покой — и понял, что не хочу возвращаться в свою тогдашнюю жизнь. Взрывы, смерти, плач — это всё будет после… С тех пор часто приходило ощущение, что я живу словно во сне; люди и события не вызывали ни яркого отклика, ни привязанностей. И в то же время меня не покидало осознание неполноты бытия, временами становившееся болезненным.

Я пытался разделить своё одиночество с женщиной, но не смог почувствовать необходимость быть рядом ни с одной из немногочисленных подруг. Те девушки, с которыми я свёл знакомство за время учёбы в столице, зачастую отталкивали меня грубостью, принимаемой ими за уверенность в себе, и распущенностью, трактуемой как необходимый атрибут освобождения от тягостных уз общественной морали. Когда другие мужчины радовались тому, что юбки становятся всё короче, я чувствовал себя всё более неловко. Впрочем, и праведно одетые мадмуазели тоже оставались чужими, как и все вокруг. Они дышат, разговаривают, смеются — но не затрагивают ничего во мне. И я заполнял пустоту службой, учёбой и работой, хотя и желал себе вовсе не такой жизни — но что поделаешь, человек обречён существовать в том мире и в том обществе, в котором он родился, пусть даже и чувствует себя в нём анахронизмом.

Подходя к дому, я был так занят грустными раздумьями, что не сразу заметил, что у меня гость.

У ворот, терпеливо обернув лапы пышным хвостом и сохраняя невозмутимо аристократичную осанку, меня ожидал белоснежный кот, в сумраке осенней ночи, разгоняемом слабым светом дальнего фонаря, похожий на прижавшееся к земле маленькое облако.

— Э, приятель, а не о тебе ли говорил месье Дюмон или как его там? — я подошёл ближе, и кот встал, поворачиваясь к двери.

— Что ж, заходи.

Гость принял приглашение и перешагнул через порожек ворот.