Наставница

Однажды я спросил у наставницы, как это с ней произошло.

Незадолго до того я узнал, что она не всегда была вампиром, в отличие от своих высших сородичей. Не была она и низшей, обращенной. По силе она превосходила многих высших — она с легкостью расправилась с убийцами, уничтожившими мою семью. Потом я сказал ей, что мне некуда идти, и она взяла меня с собой.

Десятилетний мальчишка и девушка лет двадцати — мы не походили на опытных странников. В селениях, которые мы проходили, нас провожали удивленными взглядами. В стране было неспокойно, поговаривали о войне; неподходящее время для того, чтобы путешествовать без защиты.

Моя наставница могла защитить бы всю страну, наверное. А может, я ее переоценивал.

Она учила меня драться и читать — на привалах. Я не знал, как ее зовут, не знал, куда она идет и чего добивается. За ней шла охота; в каждом селении она предлагала мне остаться, но я отказывался. И она кивала мне, как взрослому: «Это твой выбор».

Делала ли она свой выбор? В пределах того, что ей послала жизнь — несомненно.

«Обращенная сука», — сказал ей один из наших преследователей перед тем, как умереть.

Он был высшим вампиром. Урожденным. До этого я считал, что моя наставница — такая же.

Когда я спросил у нее, правда ли то, что он сказал, она просто кивнула.

Тогда я спросил, как это с ней произошло.

У каждого бывает по-разному, ответила она с улыбкой. Но у тебя не будет. Я об этом позабочусь.

Я повторил свой вопрос позже, на привале, после того, как мы оттащили трупы в намытую дождями яму и забросали ветками. Наставница справилась бы и одна, но я не хотел оставаться в стороне. Меня давно не мутило от вида крови и вывернутых внутренностей; мертвые вампиры мало чем отличаются от мертвых людей.

Это просто работа. Война — тоже работа.

Наставница учила меня бить в шею. «Надежнее всего», — так она говорила, когда мы дрались на палках вместо мечей.

Она меня берегла.

Поэтому она не ответила на мой вопрос в первый раз.

Когда я задал его во второй, ее взгляд опустел, а короткие ногти впились в обложку книги, которую мы читали. Потом наставница заговорила — безжизненным, надломленным голосом:

— Меня обратил высший вампир. Я помню, как это было. Он стал пить мою кровь. Сделал надрезы на моей шее и почти сразу же припал к ним губами. Вначале я не чувствовала ничего, кроме омерзения. Потом пришла боль; она возрастала с каждым его глотком, а под конец стала и вовсе нестерпимой. Я даже не могла кричать — мне перехватило горло. Вместе с кровью сама жизнь покидала меня; это было… — наставница запнулась. Казалось, она хотела прервать свой рассказ, но не могла. Ее обычное равнодушие, скрывавшее застаревшую боль, дало трещину — и я был тому причиной.

— Я забыла обо всем. Я молилась о смерти, но смерть не пришла. Когда я взошла на вершину боли, тот вампир что-то сделал со мной… и я стала им, и увидела мир иначе. Мир… он не такой, как о нем все думают, он… Мой создатель наполнил меня собой доверху. Перед моими глазами пронеслась вся его жизнь, и я почувствовала, будто угодила в топкое мыльное болото. Он… никогда никого не любил. Он не знал, как это — любить, принимал за любовь совсем другое. Он сам уничтожал себя — каждый день отрывал от своего тела кусок плоти за куском, и от души — тоже.

Я видела отпавшие пласты собственной кожи, сочащиеся сукровицей, видела, как она восстанавливается на моем теле, мои кости были готовы сломаться от немыслимого напряжения, трещали и вытягивались, изменяя форму, но страшнее всего были боль и холод в душе. А потом… Я не заметила, как это произошло, только мы вдруг оказались тут, в этом мире.

— В этом мире? — я приоткрыл рот. Мне казалось, что я разучился удивляться.

Наставница прикрыла глаза.

Холодно.

Она потерла руки, тщетно пытаясь согреть их. Опять забыла дома перчатки… Она всегда и все забывала. Потому приезжала на встречи загодя, как правило — за два часа до назначенного времени. В Академию — тоже. И — в одиночестве мерзла на улице, в сердце просыпающегося города, ожидая, когда распахнутся литые металлические ворота Академии, и хмурый, сонный, как она, охранник сделает приглашающий жест рукой — заходи, ранняя пташка. Тогда она сможет улыбнуться, поблагодарить человека в форме одним кивком, сказать ему: «Доброе утро» и оказаться под защитой стен Академии — толстых, надежных каменных стен, которые скоро должны были справлять свое четырехсотлетие.

Она сможет поверить в то, что тоже заслуживает счастья, и, скользя ладонью по широким перилам, подняться на второй этаж. Там она присядет на гладкую деревянную лавку, положит на колени какую-нибудь книгу и станет смотреть на украшающие стены золоченые таблички с именами лучших выпускников Академии — до тех пор, пока не придет кто-нибудь из однокурсников. При них она не решится дать свободу мечтам.