Полудница

Он закричал, разбивая на части гнетущую тишину, но едва умолкал человеческий голос, воздух снова становился плотным и жарким. Олег вскочил на ноги и побежал. Он не разбирал дороги, а колоски ржи смыкались за его спиной, скрывая любые следы чужеродного присутствия. Зачем? Он не знал ответа, как не знал ничего другого, что можно было бы сделать в подобной ситуации. Вот уже снова зеленый остров. Снова он и спереди и сзади. Абсолютно идентичный тому, предыдущему, и такой же страшный своей неестественной копией.

Парень хотел посмотреть, как все происходящее обернется странным сном, и вскоре его разбудит прикосновение вечернего ветра, он пойдет назад, в небольшой двухэтажный домик, где его будут ждать слегка озадаченные долгим отсутствием родственники. Он хотел знать, что все будет хорошо, как хотел верить, что за следующим островком будет нечто иное, уже неважно что. Пусть это будут адские врата или крутой скалистый берег бурного океана, только не это поле, и не эти березы.

Олег не знал, сколько времени прошло. Ориентиры, созданные человеком для его счета, исчезли вместе со здравым смыслом. Губы потрескались от жары и начали кровоточить, грудь болела от жаркого и сухого, словно наждачная бумага, воздуха. Парень шел вперед, отсчитывая каждый остров, который проходит.

— Сто тридцать пять… — обессиленно прошептал он и свалился в пожухлую траву.

Сверху наплывало безразличное ко всему стеклянное небо, голова кружилась, все тело пронизывала жаркая усталость. Сил больше не было. Парень перевернулся на бок и прикрыл глаза. Ему чудились какие-то звуки из детства, лай собак и будто мать звала его по имени, но едва стоило приподнять голову, миражи проглатывало золотое поле. Каждая секунда, или каждый час — это уже не имело значения, отнимали и без того быстро иссякающие силы. Внезапно он осознал, что не может вдохнуть. Горло пересохло. Жажда стала почти невыносимой. В этот кристально чистый момент Олег понял, что попьет даже из грязной лужи и утрется ковриком из прихожей, а затем, буквально мгновением позже, он понял, что умирает.

Парень очнулся с громким вздохом. Он сидел, прислонившись спиной к березе, абсолютно здоровый и свежий. Повсюду стрекотали кузнечики, вокруг недвижимым ковром стояла рожь.

— Господи… — пробормотал он, поднимаясь на ноги.

— Ну и сон.

Он смотрел вперед, оглядывая невероятный простор и каждый раз, ровно посередине обзора, виднелся тот самый зеленый островок, в тени которого он стоял. Какое-то время парень молчал, плечи его поникли, затем, сделав судорожный вздох, Олег пошел вперед, в тень ненавистного островка.

Иногда он находил в себе силы идти, но все чаще оставался на островке, где секунды сливались в часы, а те, в свою очередь, сливались в дни и месяцы. Да что вообще время значило здесь? Сначала парень отсчитывал островки.

— Семьсот восемьдесят один.

Затем, потеряв счет, ориентиром пришлось выбрать смерть. Всегда одинаковая, сравнимая по абсурду лишь с равным количеством сигарет в пачке, она всегда приходила после неуправляемой, невыносимой жажды.

— Девяносто три, — выдохнул он.

Сил больше не было. Олег наблюдал, как полуденное марево двигается по небу, как едва шевелятся налитые силой колосья, и ничего не хотел больше делать. Закрыть глаза. Остаться здесь. Зачем идти, если каждый раз конец путешествия виден и определен заранее? Здесь, в этом поле, жить страшнее, чем умирать.

Он вскинул голову, когда услышал чьи-то торопливые шаги. К островку подходила Таня. Сестра. Ее полная, по современным меркам некрасивая фигура резко выделялась на фоне безбрежного однообразия.

— Таня! Таня! Я здесь!

Парень замахал руками, но девушка не слышала его. Она широко раскрытыми глазами смотрела куда-то за спину. Он обернулся. На границе тени и света, сверкая белой сорочкой, стояла невысокая сгорбленная старуха. Ее лицо, обезображенное глубокими морщинами и длинным носом, было обрамлено седыми как снег, спутанными волосами.

— Что ищешь? — спросила старуха у Тани скрипучим голосом, похожим на стрекотание кузнечиков.

— Отдай брата, — испуганно сказала сестра и сделала шаг назад.

— Чевой-то? — ухмыльнулась та.

— Нечего было в полдень в поле спать. Теперь вовек не проснется. А как помрет, вырастет тут еще одно деревце. Тополем станет красивым и стройным.

— Отдай брата. Хочешь, косу подарю?

Девушка всхлипнула, задышала часто от сильного испуга, но уходить не желала.

— На что мне коса твоя? — засмеялась старуха.

— У меня и своя есть.

С этими словами она перекинула на плечо толстую, с кулак шириной, седую косу и развернулась. Рожь податливо расступалась перед ней, будто шла не сгорбленная женщина, а властная и красивая королева.

Какое-то время Таня стояла, наблюдая, как белый силуэт духа постепенно растворяется в полуденном мареве.