Still life

А на шее у него болтался шарф.

Кин попытался шагнуть вперёд, но перед ним прошла невидимая рябь. Плотные волны. Их сопротивление было осязаемым. Как океанский прилив или порывы ветра, каждый из которых отбрасывал назад. Расстояние между ним и Трисс увеличилось на метр… второй… Кин собрался с силами и бросился на невидимое препятствие.

… Воланы чёрного шёлка. По краям картинка была размыта, словно через линзу старого фотоаппарата. На её периферии поблёскивало и переливалось. Тёмные краски вспыхивали, как тлеющие угли, проблесками золотого и бордо, зеркал и бронзы. Потом затвердевали в контуры предметов. Из податливой неопределённости постепенно проступали углы. Заколыхался пыльно-вишнёвый бархатный занавес. Кин сморгнул. Он стоял в маленьком зале, полном людьми. Все за столиками. Лампы с лохматыми абажурами оставляли на скатертях золотистые круги. Он дёрнулся — и натолкнулся на что-то вполне осязаемое. Обнажённое женское плечо. Женщина обернулась. Её шею обхватывало колье с подозрительно искренне переливающимися камнями. Тёмно-багряные губы казались почти чёрными. Кин беззвучно открыл рот. Женщина подняла бровь. Но никто не успел ничего сказать.

Центр зала выхватило прожектором. Звон бокалов и разговоры стихли. В сердцевину светлого пятна ступил высокий немолодой цыган в косоворотке. Тряхнул кудрями с проседью. Приладил под подбородок скрипку. За ним следили десятки глаз. Он выдержал паузу. Приподнялся на каблуках. Взвизгнули ранено струны. Две танцовщицы, державшиеся позади, качнулись, как проснувшиеся кобры. Их руки медленно и словно бы неуверенно пошли вверх. Низкий голос певца принялся нащупывать брод в нарождающейся мелодии. И тембр, и манера пения были старомодно округлыми. Мягко и хищно цыган двинулся по кругу. Он вроде и не замечал никого, сосредоточившись только на своей музыке, и в то же время властно держал всех в колдовском подчинении. Скрипка лежала у него на плече, как прирученный зверёк. Это вкрадчивое скольжение и плавно-резкое движение смычка затмевали танец.

На противоположной стороне круга зрителей быстро отступил в глубокую тень знакомый силуэт. Или показавшийся знакомым? Кин видел плечи и торс, лицо тонуло в темноте.

— Простите, — неубедительно извинился он и попытался рвануть вперёд. Не вышло. Идти тут было нельзя. Только отвоёвывать пространство по маленькому клочку и терпеливо протискиваться между столиками, стараясь не споткнуться. Тесный зал был переполнен. Где улица?! Это иллюзия. Это должно быть только иллюзией.

Коленом он налетел на ножку стула. Непроизвольно громко выругался. Боль была настоящей. И люди, между которыми он пробирался, тоже настоящими. Их плечи, спины, локти, затылки были чудовищно реальны. Кин приостановился за спиной молодой женщины в изумрудно-зелёном платье. Газовый шарф пробегал между её острыми лопатками. В бокале с шампанским резвились пузырьки.

Томный протяг мелодии как выпорол. Танцовщицы почти расстелились по полу. Цыган продолжал выписывать петли и пируэты. Его локоть экспрессивно взлетал вверх-вниз. Смычок без пощады пилил по душе. Скрипка захлебывалась меланхолией, истекала кровью, пламенела желанием. Струйка дыма тянулась от позабытой сигареты в длинном мундштуке, удерживаемом рассеянно чьей-то рукой.

Силуэт Трисс, зазывно покачиваясь, исчезал за фигурами других людей. Кин плюнул на вежливость. Толкнул кого-то, кто некстати подвернулся. Оттеснил ещё двоих. А затем всё-таки споткнулся. Он почти упал; рухнув на одно колено, в последний момент спружинил руками. Перед глазами издевательски замаячили край скатерти, морщинки на шёлковом чулке женщины и невозможно высоко задравшаяся брючина её кавалера — икру оплетала хитроумная подтяжка. «Нет. Нет. Нет», — принялся повторять про себя Кин. Кто-то протянул ему руку, помогая подняться. Он уставился на ухоженные пальцы с подозрительностью; сверху слетела фраза на непонятном языке. В ней были и вежливость, и осуждение. Кин ухитрился подняться сам.

Цыган смотрел прямо на него. Подёрнутый вековой скорбью взгляд укоризненно допрошал. Мелодия усложнялась и убыстрялась.

«Нет, нет, нет, нет»… Кин попятился… … и натолкнулся на гладкую поверхность. Он стоял на тротуаре, прижимаясь к стеклянным дверям. Тело ощущалось онемевшим и чужим. В проулке не было никого.

— Засунь эту херню куда подальше, — огрызнулся Кин, отпихивая брошюру.

— Люди подсовывают книжки, когда не могут словами рассказать.

Алан пододвинул потрёпанную методичку для сотрудников отдела к себе.

— Нормально себя чувствуешь?

Он трижды вставал за ночь. Кошмары были не при чём. Просто внутри возникало убеждение, что пора. Что на дворе позднее утро. К полудню Кин уверился, что день клонится к вечеру. И ещё нарастала нервозность.

— Кажется, я скоро забухаю, — помолчав, сказал Кин.

— Ты слишком близко к сердцу принимаешь обычный прокол.

— У меня не было прокола!