Ночь. В тусклом свете уличных фонарей металась человеческая тень. По какой-то непостижимой траектории и с бешеной скоростью — то скользила по земле вправо-влево-вперёд-взад с быстротой молнии, то «ударялась» о стены и углы домов, вела себя точно слепое привидение… При этом тень существовала будто бы сама по себе — хозяин тени отсутствовал. И вот сейчас — разогналась и будто бы шмякнулась с разгону о подъезда дверь… Но ни звука.
Добавить в моё избранное
4 мин, 4 сек 95
Глубокая ночь, серийные дома в девять этажей, пустынные городские дворы.
— А ведь это тень Повешенного!
— Что-о!
Единственное открытое окно на девятом этаже тоже было пусто… напоминало там у себя на высоте квадратную пасть бездны в миниатюре. Тогда с неба это, что ли, был глас? Очевидно, это был глас Города.
«А из жизненного-то здесь, если посмотреть, — только трава… плеши и пешеходные дорожки перемежаются с островками травяного покрова различной величины… ну, как это обычно в городских дворах. Так-с.».
Чёрт знает, куда провалился, куда исчез — этот кусок времени, минуты полторы, что ли… стою уже шагах в двухстах от того места, где бесновалась тень, и наблюдаю в траве ящериц — их довольно много в траве, только в поле моего зрения не менее нескольких десятков. И обитатели травы эти — какого-то необычного, бело-жёлтого, белого с желтым отливом цвета. Лунные ящерицы? Может быть. Тем более Луна сегодня — не то что даже полная, а натурально тяжелая, — до отказа наполненная лунной субстанцией своей, как некоей жидкостью, отягощенная: кажется, ещё миг, и рухнет она от тяжести наземь и разобьётся вдребезги. И звёзды крупные на небе и яркие… в такие моменты интересно зрительно вычленять из звёздного хаоса ковш Большой Медведицы.
«Главная проблема человека — его ум. Переизбыток или даже просто достаточное количество ума создает проблемы, а недостаток — вечную травму для эго.»
Другое дело ящерицы: их мир — трава, они могут, находясь в траве и из травяного леса почти не выходя, уйти куда угодно далеко — уйти за пределы города, прийти в другой город, и ещё в другой, и в следующий, и не заметить того — им всё будет трава. Человек же в этом смысле является несколько ущербным: его жизнь до обидного банализирована различными «границами» «дорогами» «картами» и прочими концептуализациями всего и вся. Впрочем,«человек» сказано не совсем верно: индейцев доколумбовой Америки взять — они хоть и люди, но тоже могли примерно как ящерицы«.»
А я вот не ацтек и никакая не ящерица и потому, к сожалению, знаю, что когда-то каменным коробкам будет конец — в какую сторону света ни иди, рано или поздно за город всё равно выйдешь. Однако в границах скоплений этих полых и разбитых изнутри на ячейки глыб — внутри того пространства, — происходит что-то до жути невероятное… а по ночам особенно«.»
— За город? Выйдешь? Ошибаешься. «За городом» не существует, город — везде.
«Опять заявил о себе Город? Что-то часто он стал своими репликами преследовать меня».
А вон там, откуда я недавно отошел — производят какие-то странные действа адепты культа Повешенного. Вышли откуда-то в масках каких-то, чуть ли не клоунских, в балахонах белых, тоже на клоунские похожие, что-то кучкуются, делают руками движения, вроде как ожидают кого-то, что ли… и при этом ощущение, что веселятся они, что им весело. Что за народ, что за сброд, что за странный культ? «Не выпускайте на улицу своих детей, там сектанты». Хм, да и без сектантов кто их выпустит в такое-то время, детей — город…
— Религия ислам, аргументируя запрет на изображения живых существ говорит: «Птица, которую ты нарисовал, спросит с тебя на Страшном Суде, почему ты ей дал образ, но не дал душу». Так же, наверное, и город человека спросит: «Почему ты создал меня, но не дал мне душу?».
И тогда города стали обретать души сами, без чьей-либо помощи, без чьего-либо вмешательства. Но что это были за души! «О, лучше тебе, человек, этого не знать!».
… Какой-то удивительны чёрный проём вон в тех зарослях деревьев, в шагах в тридцати отсюда, — прям, манящий проём, загадочный, он словно вход в сказочный грот. Впрочем, ночью кажется призрачным и таинственным всё — днём-то это просто проход, дорожка среди десятков трёх деревов, осин, что ли, клёнов ли. какие могут быть заросли посреди девятиэтажек. Однако проём… войти, что ли, в него — может, там внутри более плотная консистенция мистики ночи? Но внутри проём действительно оказалась лишь тропинкой длиной метров 70 среди кустов и деревьев. Тропинка выводила на точно такой же типовой девятиэтажный дом, как и все здесь дома вокруг — казалось, что она даже упирается в это возвышающееся во тьме белое здание, но нет, она огибала его справа и выводила на противоположную сторону дома, где располагались входы в жилища.
На этой же стороне дома… какое-то непонятное матовое свечение в закрытом окне на третьем этаже. Затем матовое стало обретать некую форму и в конце концов сформировалось в серый силуэт мускулистого мужчины с крыльями и с коротким мечом в руке. Мужчина сделал движение крыльями и плавно, но очень быстро взмыл выше крыши вверх и полетел по ночному небу точно в направлении к Большой Медведице. Танатос, бог смерти Танатос! Отрезал сейчас коротким своим мечом у кого-то умершего на третьем этаже клок волос — тем самым освободив душу — и понёсся в неведомую обитель свою.
— А ведь это тень Повешенного!
— Что-о!
Единственное открытое окно на девятом этаже тоже было пусто… напоминало там у себя на высоте квадратную пасть бездны в миниатюре. Тогда с неба это, что ли, был глас? Очевидно, это был глас Города.
«А из жизненного-то здесь, если посмотреть, — только трава… плеши и пешеходные дорожки перемежаются с островками травяного покрова различной величины… ну, как это обычно в городских дворах. Так-с.».
Чёрт знает, куда провалился, куда исчез — этот кусок времени, минуты полторы, что ли… стою уже шагах в двухстах от того места, где бесновалась тень, и наблюдаю в траве ящериц — их довольно много в траве, только в поле моего зрения не менее нескольких десятков. И обитатели травы эти — какого-то необычного, бело-жёлтого, белого с желтым отливом цвета. Лунные ящерицы? Может быть. Тем более Луна сегодня — не то что даже полная, а натурально тяжелая, — до отказа наполненная лунной субстанцией своей, как некоей жидкостью, отягощенная: кажется, ещё миг, и рухнет она от тяжести наземь и разобьётся вдребезги. И звёзды крупные на небе и яркие… в такие моменты интересно зрительно вычленять из звёздного хаоса ковш Большой Медведицы.
«Главная проблема человека — его ум. Переизбыток или даже просто достаточное количество ума создает проблемы, а недостаток — вечную травму для эго.»
Другое дело ящерицы: их мир — трава, они могут, находясь в траве и из травяного леса почти не выходя, уйти куда угодно далеко — уйти за пределы города, прийти в другой город, и ещё в другой, и в следующий, и не заметить того — им всё будет трава. Человек же в этом смысле является несколько ущербным: его жизнь до обидного банализирована различными «границами» «дорогами» «картами» и прочими концептуализациями всего и вся. Впрочем,«человек» сказано не совсем верно: индейцев доколумбовой Америки взять — они хоть и люди, но тоже могли примерно как ящерицы«.»
А я вот не ацтек и никакая не ящерица и потому, к сожалению, знаю, что когда-то каменным коробкам будет конец — в какую сторону света ни иди, рано или поздно за город всё равно выйдешь. Однако в границах скоплений этих полых и разбитых изнутри на ячейки глыб — внутри того пространства, — происходит что-то до жути невероятное… а по ночам особенно«.»
— За город? Выйдешь? Ошибаешься. «За городом» не существует, город — везде.
«Опять заявил о себе Город? Что-то часто он стал своими репликами преследовать меня».
А вон там, откуда я недавно отошел — производят какие-то странные действа адепты культа Повешенного. Вышли откуда-то в масках каких-то, чуть ли не клоунских, в балахонах белых, тоже на клоунские похожие, что-то кучкуются, делают руками движения, вроде как ожидают кого-то, что ли… и при этом ощущение, что веселятся они, что им весело. Что за народ, что за сброд, что за странный культ? «Не выпускайте на улицу своих детей, там сектанты». Хм, да и без сектантов кто их выпустит в такое-то время, детей — город…
— Религия ислам, аргументируя запрет на изображения живых существ говорит: «Птица, которую ты нарисовал, спросит с тебя на Страшном Суде, почему ты ей дал образ, но не дал душу». Так же, наверное, и город человека спросит: «Почему ты создал меня, но не дал мне душу?».
И тогда города стали обретать души сами, без чьей-либо помощи, без чьего-либо вмешательства. Но что это были за души! «О, лучше тебе, человек, этого не знать!».
… Какой-то удивительны чёрный проём вон в тех зарослях деревьев, в шагах в тридцати отсюда, — прям, манящий проём, загадочный, он словно вход в сказочный грот. Впрочем, ночью кажется призрачным и таинственным всё — днём-то это просто проход, дорожка среди десятков трёх деревов, осин, что ли, клёнов ли. какие могут быть заросли посреди девятиэтажек. Однако проём… войти, что ли, в него — может, там внутри более плотная консистенция мистики ночи? Но внутри проём действительно оказалась лишь тропинкой длиной метров 70 среди кустов и деревьев. Тропинка выводила на точно такой же типовой девятиэтажный дом, как и все здесь дома вокруг — казалось, что она даже упирается в это возвышающееся во тьме белое здание, но нет, она огибала его справа и выводила на противоположную сторону дома, где располагались входы в жилища.
На этой же стороне дома… какое-то непонятное матовое свечение в закрытом окне на третьем этаже. Затем матовое стало обретать некую форму и в конце концов сформировалось в серый силуэт мускулистого мужчины с крыльями и с коротким мечом в руке. Мужчина сделал движение крыльями и плавно, но очень быстро взмыл выше крыши вверх и полетел по ночному небу точно в направлении к Большой Медведице. Танатос, бог смерти Танатос! Отрезал сейчас коротким своим мечом у кого-то умершего на третьем этаже клок волос — тем самым освободив душу — и понёсся в неведомую обитель свою.
Страница 1 из 2
