Один парень, назову его Юрой, приехал в наш город из Москвы, как ни странно, учиться. Его мать местная и здесь у него родственники, вот он и приехал. Оказался в ВУЗе в одной группе с моей сестрой, и как-то на посиделках в общаге рассказал эту историю. Сестра, зная мое увлечение подобными вещами, пригласила Юру к нам домой, чтобы я услышала все, так сказать, из первых уст. История, надо сказать, того стоила.
Добавить в моё избранное
4 мин, 10 сек 3982
За год до поступления, летом 2010, Юру отправили на лето к родне отца, в маленький городок на Волге. Места там чудные — пляжи, рыбалка, отдыхай и радуйся. Городок не самый захолустный, имелись кинотеатр, дискотека, Юра быстро перезнакомился с местными, но не упускал случая показать себя этакой «столичной штучкой»: дескать, в Москве я там-то и там-то был, то и то видел, а здесь провинция, скука и вообще дыра. Местные парни послушали-послушали, а потом говорят: «А хочешь увидеть такое, что в своей Москве никогда не увидишь? Вот скоро полнолуние, пошли с нами пуделя слушать». Юра удивился, конечно. Какого пуделя, слушать, как собака лает? Тоже еще, придумали развлечение, будто в Москве я собак не видел. Такого, говорят, не видел, пойдем, если не боишься.
Конечно, показать себя трусом перед местными Юра не мог. Он решил, что это какой-то местный розыгрыш, и согласился. Договорились идти дня через два, как раз настало полнолуние.
Долго шли по проселку, не меньше часа. Ночь выдалась облачная — луна то появлялась, то ныряла за тучи. Вдоль дороги тянулись какие-то редкие, но высокие, вроде лозы, кусты, кое-где маячили темными кучами деревья. Вдруг запахло рекой, дорога резко пошла под уклон, и компания (их было семь человек) вышла прямо на песчаный берег. Вдоль воды рос камыш, стрекотали лягушки, заедали комары, и ничего таинственного в этом не было.
Пошли вдоль берега, еще с километр. Неожиданно из темноты выступили очертания каких-то построек, вроде домов, полусгнившая пристань и еще какие-то развалины. Стало очень тихо. Ни комаров, ни малейшего звука, ни ветерка. Какой-то сырой, с запахом гнили холод пробрал Юру до костей, а ведь минуту назад он стоял в одной футболке, и было даже душно. Так не может быть июньской ночью. Парни заметно струхнули, но продолжали идти гуськом по прибрежному песку. Внезапно, в неестественной тишине стало слышно тихое, исходящее непонятно откуда пение. Пели вроде бы хором несколько человек, пели какую-то спокойную, размеренную, даже умиротворяющую песню, но слов Юра не разобрал.
Друг за другом подошли в полной темноте к полуразрушенному дому. Пели явно оттуда. Парни подкрались к окнам — это были просто дыры без рам и без стекол — и заглянули внутрь.
На земле — или на полу? — в полной темноте горел маленький, бездымный костерок, почему-то с зелено-серебристым пламенем. Вокруг сидели люди — их было человек десять — белые, как выветрившаяся кость, обросшие густыми волосами лица, провалившиеся рты… Вместо глаз Юра с ужасом увидел просто дыры, через которые проходил лунный свет… Он отшатнулся и чуть не закричал, но кто-то из парней схватил его за руку и одними губами шепнул: «Не бойся»… Эти люди, — впрочем, это же совсем не люди, — эти призраки были как бы обмотаны каким-то тряпьем, шеи и плечи в синих пятнах и дырах, опутаны гнилыми, рваными веревками. И они пели заунывную, странную песню, состоящую всего из двух строк: «Черный пудель шаговит, шаговит, шаговит»…. Помолчат пару секунд, и снова: «Белый пудель шаговит, шаговит, шаговит»… Потом снова про черного пуделя. Была в этой песне какая-то жуткая тоска и безысходность. Так могли бы петь каторжники, смертники, лишенные последней надежды, обреченные на смерть и знающие об этом, пугающе спокойные, как трупы, равнодушно уже принимающие эту смерть, знающие, — наконец-то точно знающие, что все уже навеки кончено, безразлично, и хуже не будет… По дороге домой местные рассказали Юре, что на этом месте была в старину пристань, где разгружали баржи, по-волжскому — расшивы. Расшивы эти своей силой тянули против течения артели бурлаков, впрягались в веревочные хомуты — лямки — и шли по берегу, а расшиву тянули по воде. Смертность была просто ужасающая — умирали от измождения, просто падали замертво в лямке, убивали друг друга в драках, сходили с ума от жары и непосильной работы, и таких убивали просто так… Дела до этого никому не было — трупы закапывали тут же на берегу в песке, без всякого отпевания. Священника нужно было привезти, заплатить ему, никто этого не делал.
— У нас еще ничего, просто пуделя поют, — рассказывали Юре, — а в соседнем селе призрак по улицам ходит. Видят его даже днем. Идет за женщиной и просит: «Матушка, дай хлебца!» Моя мама его видела в этом году. Кто не знает, что это призрак, так в жизни не подумает. Парнишка молоденький совсем, не моложе нас. А на шее веревка болтается, лямка оборванная. Если баржа резко дернется, на что наскочит, или в водоворот попадет, лямки затягивались, душили людей, или пополам перерубали. Таким артель никогда не помогала, даже добивали, если жив остался — хозяин, когда работа сделана, на всех платил, чем меньше людей, тем больше получишь… — А что это они пели, про пуделя?
— А это старинная бурлацкая песня. Ее в трудных местах пели, где водоворот, или поворот крутой. Считали, помогает сложное место легко пройти.
Юрин рассказ мне понравился — во всяком случае, ничего подобного я никогда не слышала.
Конечно, показать себя трусом перед местными Юра не мог. Он решил, что это какой-то местный розыгрыш, и согласился. Договорились идти дня через два, как раз настало полнолуние.
Долго шли по проселку, не меньше часа. Ночь выдалась облачная — луна то появлялась, то ныряла за тучи. Вдоль дороги тянулись какие-то редкие, но высокие, вроде лозы, кусты, кое-где маячили темными кучами деревья. Вдруг запахло рекой, дорога резко пошла под уклон, и компания (их было семь человек) вышла прямо на песчаный берег. Вдоль воды рос камыш, стрекотали лягушки, заедали комары, и ничего таинственного в этом не было.
Пошли вдоль берега, еще с километр. Неожиданно из темноты выступили очертания каких-то построек, вроде домов, полусгнившая пристань и еще какие-то развалины. Стало очень тихо. Ни комаров, ни малейшего звука, ни ветерка. Какой-то сырой, с запахом гнили холод пробрал Юру до костей, а ведь минуту назад он стоял в одной футболке, и было даже душно. Так не может быть июньской ночью. Парни заметно струхнули, но продолжали идти гуськом по прибрежному песку. Внезапно, в неестественной тишине стало слышно тихое, исходящее непонятно откуда пение. Пели вроде бы хором несколько человек, пели какую-то спокойную, размеренную, даже умиротворяющую песню, но слов Юра не разобрал.
Друг за другом подошли в полной темноте к полуразрушенному дому. Пели явно оттуда. Парни подкрались к окнам — это были просто дыры без рам и без стекол — и заглянули внутрь.
На земле — или на полу? — в полной темноте горел маленький, бездымный костерок, почему-то с зелено-серебристым пламенем. Вокруг сидели люди — их было человек десять — белые, как выветрившаяся кость, обросшие густыми волосами лица, провалившиеся рты… Вместо глаз Юра с ужасом увидел просто дыры, через которые проходил лунный свет… Он отшатнулся и чуть не закричал, но кто-то из парней схватил его за руку и одними губами шепнул: «Не бойся»… Эти люди, — впрочем, это же совсем не люди, — эти призраки были как бы обмотаны каким-то тряпьем, шеи и плечи в синих пятнах и дырах, опутаны гнилыми, рваными веревками. И они пели заунывную, странную песню, состоящую всего из двух строк: «Черный пудель шаговит, шаговит, шаговит»…. Помолчат пару секунд, и снова: «Белый пудель шаговит, шаговит, шаговит»… Потом снова про черного пуделя. Была в этой песне какая-то жуткая тоска и безысходность. Так могли бы петь каторжники, смертники, лишенные последней надежды, обреченные на смерть и знающие об этом, пугающе спокойные, как трупы, равнодушно уже принимающие эту смерть, знающие, — наконец-то точно знающие, что все уже навеки кончено, безразлично, и хуже не будет… По дороге домой местные рассказали Юре, что на этом месте была в старину пристань, где разгружали баржи, по-волжскому — расшивы. Расшивы эти своей силой тянули против течения артели бурлаков, впрягались в веревочные хомуты — лямки — и шли по берегу, а расшиву тянули по воде. Смертность была просто ужасающая — умирали от измождения, просто падали замертво в лямке, убивали друг друга в драках, сходили с ума от жары и непосильной работы, и таких убивали просто так… Дела до этого никому не было — трупы закапывали тут же на берегу в песке, без всякого отпевания. Священника нужно было привезти, заплатить ему, никто этого не делал.
— У нас еще ничего, просто пуделя поют, — рассказывали Юре, — а в соседнем селе призрак по улицам ходит. Видят его даже днем. Идет за женщиной и просит: «Матушка, дай хлебца!» Моя мама его видела в этом году. Кто не знает, что это призрак, так в жизни не подумает. Парнишка молоденький совсем, не моложе нас. А на шее веревка болтается, лямка оборванная. Если баржа резко дернется, на что наскочит, или в водоворот попадет, лямки затягивались, душили людей, или пополам перерубали. Таким артель никогда не помогала, даже добивали, если жив остался — хозяин, когда работа сделана, на всех платил, чем меньше людей, тем больше получишь… — А что это они пели, про пуделя?
— А это старинная бурлацкая песня. Ее в трудных местах пели, где водоворот, или поворот крутой. Считали, помогает сложное место легко пройти.
Юрин рассказ мне понравился — во всяком случае, ничего подобного я никогда не слышала.
Страница 1 из 2
