Если вы читаете сайты про летающие тарелки, козни масонов и тайны мирового правительства так же часто, как я, то должны были заметить, что в Бресте постоянно творится всякая чертовщина.
Добавить в моё избранное
11 мин, 49 сек 18316
Частный сектор топорщился, похожий на кору старого дуба, дома походили на надгробья исчезнувшей цивилизации, а сама школа посреди ограниченного чёрными колышками пространства напоминала неприступный, белый и сказочный замок.
Три девочки в чёрных трико и шарфами на лицах перемахнули забор и на цыпочках крались через спортивную площадку. Загадочная дверь приближалась, как логово зверя.
Телема прокралась поближе, взошла на разбитую ступеньку и скорее напоказ потянула за ручку. Дверь всхлипнула и отворилась.
— Всё пошло не так, — прошептала она. И быстро заглянула за дверь. Внутри было темно.
Телема достала мобильник и посветила вокруг.
Вверх и вниз уходили стёртые ступени. Свет падал на стены большими белыми квадратами, и тени от предметов вытягивались, словно в сюрреалистичном мультфильме.
Ступени, уходившие вниз, заканчивались новенькой дверью, чёрной и металлической. Возле двери стояла канистра. А лестница вверх к площадке, где белело что-то больше и яйцеобразное, а рядом — чернело прямоугольное.
— Что там?
— Ленин.
Белый гипсовый Ленин, изображённый по пояс, когда-то украшал школьное фойе, а на волне независимости переехал сюда, на второй пролёт запасной лестницы, к размокшим учебникам химии и вышедшим в расход букварям. Вождь хитро поглядывал на девочек, а его рука указывала на большую избирательную урну с гербом республики.
— Её перед выборами достают, — вспомнила низкая девочка, — когда у нас тут избирательный участок. Я вспомнила, в год выборов сюда один раз открыто было.
— А Ленина ты в год выборов видела?
— Нет.
— Ну, вот видишь, — тайна осталась тайной.
Телема подкралась к урне для голосования, заглянула в щель и чуть не расчихалась от запаха табака.
— Чего ты?
— Ага, ну вот и прояснилось, — Телема достала минералку и стала поливать подножье Ленина, — выбирайтесь наружу и будьте наготове. Когда начнётся — врубаете на полную громкость то, что я вам сказала.
Спустя пару минут наружная дверь открылась и в подвал прошаркал кто-то раскоряченный с огромной коробкой. Железная дверь открылась, и на пороге возник уже знакомый силуэт.
Даже без парадной одежды Лариса Людоедовна смотрелась значительно.
— Чего это бензином воняет? — завуч демонстративно поморщилась.
— С канистрами может что-то, — ответил раскоряченный голосом охранника.
— Иди проверь.
— Не видишь, руки заняты?
Двое скрылись в подвале. Потом охранник вернулся, вышел и принёс ещё коробку. Так было раз двадцать. Потом он показался из двери, торжествующе распрямился и поискал канистру уже знакомым жёлтым фонариком.
Канистра на месте. Охранник взялся за неё и тоже нахмурился.
Канистра была почти пустой. А запах бензина — совсем явственным.
Охранник поднялся над площадку перед дверью, в недоумении обшаривая фонарём каждую пядь. Коробки, коробки, учебники, ещё коробки, невесть как попавшие сюда длинные доски…
Крошечная огненная мошка загорелась выше по лестнице. Сначала он подумал, что померещилась, но мошка поднималась, всё выше и выше, пока наконец не замерла под потолком. Из тьмы показалась круглая блямба оповещалки.
Где-то глубоко в недрах школы заревела пожарная тревога — далёкая, но неумолимая. Жамкнула железная дверь и показалась Лариса Людоедовна.
— Что ты устроил, идиот?
— Смотрите, смотрите!
Огненная мошка замерла под потолком, словно удостоверяясь в своём злодействе. А потом вдруг кинулась вбок, словно собиралась исчезнуть во тьме.
Но исчезла во вспыхнувшем пламени.
Загорелся Ленин.
Жадные языки пламени охватили руки, плечи, усы, бородку и голову вождя мирового пролетариата. Взвыла ещё одна сирена, уже милицейская. По стенам заплясали багровые отсветы, тени сплелись в немыслимые джунгли — и одна из теней вдруг прыгнула на них прямо с лестницы.
Они не успели увернуться — совсем рядом грянул оркестр и невидимый хор запел:
Он не стоял, не медлил, — он шел.
Шел к своей величайшей цели.
Он мозгу приказывал: «Работай! Крепись!».
В нем новые мысли всегда горели.
И сжег он свою драгоценную жизнь.
И мир стоял у его изголовья.
И горе ползло по пескам и полям.
Ленин забыл себя, охваченный любовью.
К угнетенным, к несчастным, к нам.
А мы давно заметили, что Ленин сгорает.
Но потушить это пламя не было сил у людей:
Разве потушишь степь, пылающую от края до края?
А огонь сердца Ленина был в тысячу раз сильней!
— На улицу! — орала Лариса Людоедовна, — Скорее на улицу!
Они как ветер пронеслись мимо турников к задней калитке. И только там заметили, что милицейская сирена не утихла.
Три девочки в чёрных трико и шарфами на лицах перемахнули забор и на цыпочках крались через спортивную площадку. Загадочная дверь приближалась, как логово зверя.
Телема прокралась поближе, взошла на разбитую ступеньку и скорее напоказ потянула за ручку. Дверь всхлипнула и отворилась.
— Всё пошло не так, — прошептала она. И быстро заглянула за дверь. Внутри было темно.
Телема достала мобильник и посветила вокруг.
Вверх и вниз уходили стёртые ступени. Свет падал на стены большими белыми квадратами, и тени от предметов вытягивались, словно в сюрреалистичном мультфильме.
Ступени, уходившие вниз, заканчивались новенькой дверью, чёрной и металлической. Возле двери стояла канистра. А лестница вверх к площадке, где белело что-то больше и яйцеобразное, а рядом — чернело прямоугольное.
— Что там?
— Ленин.
Белый гипсовый Ленин, изображённый по пояс, когда-то украшал школьное фойе, а на волне независимости переехал сюда, на второй пролёт запасной лестницы, к размокшим учебникам химии и вышедшим в расход букварям. Вождь хитро поглядывал на девочек, а его рука указывала на большую избирательную урну с гербом республики.
— Её перед выборами достают, — вспомнила низкая девочка, — когда у нас тут избирательный участок. Я вспомнила, в год выборов сюда один раз открыто было.
— А Ленина ты в год выборов видела?
— Нет.
— Ну, вот видишь, — тайна осталась тайной.
Телема подкралась к урне для голосования, заглянула в щель и чуть не расчихалась от запаха табака.
— Чего ты?
— Ага, ну вот и прояснилось, — Телема достала минералку и стала поливать подножье Ленина, — выбирайтесь наружу и будьте наготове. Когда начнётся — врубаете на полную громкость то, что я вам сказала.
Спустя пару минут наружная дверь открылась и в подвал прошаркал кто-то раскоряченный с огромной коробкой. Железная дверь открылась, и на пороге возник уже знакомый силуэт.
Даже без парадной одежды Лариса Людоедовна смотрелась значительно.
— Чего это бензином воняет? — завуч демонстративно поморщилась.
— С канистрами может что-то, — ответил раскоряченный голосом охранника.
— Иди проверь.
— Не видишь, руки заняты?
Двое скрылись в подвале. Потом охранник вернулся, вышел и принёс ещё коробку. Так было раз двадцать. Потом он показался из двери, торжествующе распрямился и поискал канистру уже знакомым жёлтым фонариком.
Канистра на месте. Охранник взялся за неё и тоже нахмурился.
Канистра была почти пустой. А запах бензина — совсем явственным.
Охранник поднялся над площадку перед дверью, в недоумении обшаривая фонарём каждую пядь. Коробки, коробки, учебники, ещё коробки, невесть как попавшие сюда длинные доски…
Крошечная огненная мошка загорелась выше по лестнице. Сначала он подумал, что померещилась, но мошка поднималась, всё выше и выше, пока наконец не замерла под потолком. Из тьмы показалась круглая блямба оповещалки.
Где-то глубоко в недрах школы заревела пожарная тревога — далёкая, но неумолимая. Жамкнула железная дверь и показалась Лариса Людоедовна.
— Что ты устроил, идиот?
— Смотрите, смотрите!
Огненная мошка замерла под потолком, словно удостоверяясь в своём злодействе. А потом вдруг кинулась вбок, словно собиралась исчезнуть во тьме.
Но исчезла во вспыхнувшем пламени.
Загорелся Ленин.
Жадные языки пламени охватили руки, плечи, усы, бородку и голову вождя мирового пролетариата. Взвыла ещё одна сирена, уже милицейская. По стенам заплясали багровые отсветы, тени сплелись в немыслимые джунгли — и одна из теней вдруг прыгнула на них прямо с лестницы.
Они не успели увернуться — совсем рядом грянул оркестр и невидимый хор запел:
Он не стоял, не медлил, — он шел.
Шел к своей величайшей цели.
Он мозгу приказывал: «Работай! Крепись!».
В нем новые мысли всегда горели.
И сжег он свою драгоценную жизнь.
И мир стоял у его изголовья.
И горе ползло по пескам и полям.
Ленин забыл себя, охваченный любовью.
К угнетенным, к несчастным, к нам.
А мы давно заметили, что Ленин сгорает.
Но потушить это пламя не было сил у людей:
Разве потушишь степь, пылающую от края до края?
А огонь сердца Ленина был в тысячу раз сильней!
— На улицу! — орала Лариса Людоедовна, — Скорее на улицу!
Они как ветер пронеслись мимо турников к задней калитке. И только там заметили, что милицейская сирена не утихла.
Страница 3 из 4
