Для торжественного события Мюллер избрал помещение Театинеркирхе. Выставив охрану перед входом и заперев двери, он собрал весь персонал Спецотдела под широкими нефами молитвенного зала.
Добавить в моё избранное
9 мин, 26 сек 2140
Дитер покажем вам, что делать дальше. Приговоренный уже ждет вас в машине. Да поможет вам Бог!
Стефан уже шагнул за дверь, когда глава Спецотдела его окликнул:
— И еще одно, Земмлер! Мне нужно составить список тех, кто пойдет на Визн. Вы пойдете?
— Я еще подумаю, герр Мюллер, — автоматически ответил Малыш, сам с ужасом осознавая, что этот человек, только что отправив друга на казнь, уже успел переключиться на мысли о корпоративных посиделках.
— Только не долго, молодой человек, ответ мне нужен уже завтра. О цапф из! — чокнулся с воздухом невидимой кружкой Хорст. От омерзения Стефана затошнило, и он поспешил покинуть кабинет.
— Ты говоришь по-чешски? — робко и вкрадчиво спрашивал Вхлицкий у девочки, сидящей на краешке кровати.
— Мало-мало, — с сильным словацким акцентом ответила она. Из-за недуга, исказившего внешность ребенка, было сложно сказать, сколько ей на самом деле лет. Если верить Глассману — не меньше двенадцати. «Значит, ей осталось года два-три максимум!» — с грустью подумал Ярослав.
Девочка была небесно красива. Маленький ангел словно спустился с небес, совместив в себе все, что Ярослав больше всего любил в людях — печаль, принятие собственной участи и смирение — четкая метка Алой Династии. Эти метки покрывали все ее тело — крупную, лысую голову, морщинистые ручки-палочки, большие серые глаза.
— Как тебя зовут?
— Божена, — ответила она, глядя куда-то в сторону, на болтающуюся будто саму по себе ногу.
— Божена, — плотоядно распробовал имя бородач. У этого имени был привкус пепла и грязи, но ему это нравилось, — Скажи, Божена, ты же… Ты знаешь, зачем тебя привел сюда тот лысый, верно?
— Делать любовь, я знать, да, — слегка раздраженно ответил ребенок, будто ей приходилось разъяснять какую-то невероятно простую вещь, которую глупый взрослый никак в толк взять не мог.
— Пойми, я не чудовище, я не буду ничего делать, если ты не хочешь, — смущенно объяснял Ярослав, хотя осознавал в глубине души, что нагло врет.
— Все нормально. Я уже делать. Не страшно, — безразлично ответила Божена, сосредоточенно расстегивая пуговицу на комбинезоне.
— Постой. Ты не против, если я сделаю все сам?
Девочка откинулась на спину и легла на кровать. Хрупкая, тощая, большеголовая — точно сломанная кукла. Ярослав резким движением надорвал лямки комбинезона и стащил его вниз. Задрал футболку, открыв взгляду бледную, синюшную грудную клетку с торчащими ребрами. Нерешительно, осторожно, он провел пальцами по рыжим старческим пятнам на плечах девочки и, издав похотливый рык, навалился сверху.
— Это мерзость, Стеклянный. Настоящая мерзость. Я многое могу понять, но это… — толстяк сокрушенно покачал головой, наливая себе в бокал еще вина. На пьяную голову воспринимать происходящее было легче.
Лысый человек в спортивном костюме сидел напротив с бульдогом на коленях. Песик тяжело, с присвистом дышал, покрытые клочковатой шерстью бока неравномерно вздымались. Глассман время от времени наклонял голову и прислушивался к дыханию животного.
— Он совсем плох, Вулко. И почти ничего не весит. Боюсь, это его последние дни. Он не ел почти сутки, — скорбно заметил он.
— Ты меня слышишь вообще, нет? — с изумлением толстяк воззрился на своего собеседника, — Там, в соседней комнате больной ублюдок насилует ребенка, а ты говоришь о собаке?
— На моей памяти это происходит не в первый раз, знаешь ли. А вот животных — сколько их не похорони — всегда жалко, — Глассман нежно погладил Гарма по его шелушащемуся носу пуговкой, — К тому же, никакого изнасилования там сейчас не происходит. Все добровольно. Тем более, ее родители получили кругленькую сумму.
— Не на поддерживающую терапию явно, — горько отметил Вулко.
— Слушай, я все понимаю, но, знаешь, если бы не уроды вроде Ярослава, то радостей плотской любви ей было бы не познать. Больные прогерией живут в среднем не больше тринадцати лет. Кто знает, сколько ей еще осталось, — Глассман тяжело вздохнул и вновь наклонился к бульдогу, чмокнув того в бархатную макушку, — Они ведь как собачки. Год за семь. Давай просто будем надеяться, что он не делает ей слишком больно.
— Но зачем? Зачем ты выполняешь все его капризы? Весь этот балюс, сюрстремминг, «яйца дракона» а теперь еще и несчастный ребенок. Как он, кстати, это ест?
— За его спиной столько сожранных трупов — поневоле почувствуешь вкус ко всякой гнили, — предположил Глассман.
— И все-таки, к чему это задабривание? Почему ты просто не набьешь его имя себе на ключице рядом с моим? — возмущенно, немного пугаясь своей смелости, спросил Вулко.
— Ну, во-первых, я хочу, чтобы он чувствовал себя, как принц, а не как пленник. А во-вторых, — Глассман провел ногтем по ключице, там где было вытатуировано имя толстяка, и тот скривился, как от зубной боли, глаза клоуна выпучились, а сердце принялось пропускать удары, — Во-вторых — какой смысл угрожать страданиями и смертью тому, кто жаждет умереть, но не может?
Стефан уже шагнул за дверь, когда глава Спецотдела его окликнул:
— И еще одно, Земмлер! Мне нужно составить список тех, кто пойдет на Визн. Вы пойдете?
— Я еще подумаю, герр Мюллер, — автоматически ответил Малыш, сам с ужасом осознавая, что этот человек, только что отправив друга на казнь, уже успел переключиться на мысли о корпоративных посиделках.
— Только не долго, молодой человек, ответ мне нужен уже завтра. О цапф из! — чокнулся с воздухом невидимой кружкой Хорст. От омерзения Стефана затошнило, и он поспешил покинуть кабинет.
— Ты говоришь по-чешски? — робко и вкрадчиво спрашивал Вхлицкий у девочки, сидящей на краешке кровати.
— Мало-мало, — с сильным словацким акцентом ответила она. Из-за недуга, исказившего внешность ребенка, было сложно сказать, сколько ей на самом деле лет. Если верить Глассману — не меньше двенадцати. «Значит, ей осталось года два-три максимум!» — с грустью подумал Ярослав.
Девочка была небесно красива. Маленький ангел словно спустился с небес, совместив в себе все, что Ярослав больше всего любил в людях — печаль, принятие собственной участи и смирение — четкая метка Алой Династии. Эти метки покрывали все ее тело — крупную, лысую голову, морщинистые ручки-палочки, большие серые глаза.
— Как тебя зовут?
— Божена, — ответила она, глядя куда-то в сторону, на болтающуюся будто саму по себе ногу.
— Божена, — плотоядно распробовал имя бородач. У этого имени был привкус пепла и грязи, но ему это нравилось, — Скажи, Божена, ты же… Ты знаешь, зачем тебя привел сюда тот лысый, верно?
— Делать любовь, я знать, да, — слегка раздраженно ответил ребенок, будто ей приходилось разъяснять какую-то невероятно простую вещь, которую глупый взрослый никак в толк взять не мог.
— Пойми, я не чудовище, я не буду ничего делать, если ты не хочешь, — смущенно объяснял Ярослав, хотя осознавал в глубине души, что нагло врет.
— Все нормально. Я уже делать. Не страшно, — безразлично ответила Божена, сосредоточенно расстегивая пуговицу на комбинезоне.
— Постой. Ты не против, если я сделаю все сам?
Девочка откинулась на спину и легла на кровать. Хрупкая, тощая, большеголовая — точно сломанная кукла. Ярослав резким движением надорвал лямки комбинезона и стащил его вниз. Задрал футболку, открыв взгляду бледную, синюшную грудную клетку с торчащими ребрами. Нерешительно, осторожно, он провел пальцами по рыжим старческим пятнам на плечах девочки и, издав похотливый рык, навалился сверху.
— Это мерзость, Стеклянный. Настоящая мерзость. Я многое могу понять, но это… — толстяк сокрушенно покачал головой, наливая себе в бокал еще вина. На пьяную голову воспринимать происходящее было легче.
Лысый человек в спортивном костюме сидел напротив с бульдогом на коленях. Песик тяжело, с присвистом дышал, покрытые клочковатой шерстью бока неравномерно вздымались. Глассман время от времени наклонял голову и прислушивался к дыханию животного.
— Он совсем плох, Вулко. И почти ничего не весит. Боюсь, это его последние дни. Он не ел почти сутки, — скорбно заметил он.
— Ты меня слышишь вообще, нет? — с изумлением толстяк воззрился на своего собеседника, — Там, в соседней комнате больной ублюдок насилует ребенка, а ты говоришь о собаке?
— На моей памяти это происходит не в первый раз, знаешь ли. А вот животных — сколько их не похорони — всегда жалко, — Глассман нежно погладил Гарма по его шелушащемуся носу пуговкой, — К тому же, никакого изнасилования там сейчас не происходит. Все добровольно. Тем более, ее родители получили кругленькую сумму.
— Не на поддерживающую терапию явно, — горько отметил Вулко.
— Слушай, я все понимаю, но, знаешь, если бы не уроды вроде Ярослава, то радостей плотской любви ей было бы не познать. Больные прогерией живут в среднем не больше тринадцати лет. Кто знает, сколько ей еще осталось, — Глассман тяжело вздохнул и вновь наклонился к бульдогу, чмокнув того в бархатную макушку, — Они ведь как собачки. Год за семь. Давай просто будем надеяться, что он не делает ей слишком больно.
— Но зачем? Зачем ты выполняешь все его капризы? Весь этот балюс, сюрстремминг, «яйца дракона» а теперь еще и несчастный ребенок. Как он, кстати, это ест?
— За его спиной столько сожранных трупов — поневоле почувствуешь вкус ко всякой гнили, — предположил Глассман.
— И все-таки, к чему это задабривание? Почему ты просто не набьешь его имя себе на ключице рядом с моим? — возмущенно, немного пугаясь своей смелости, спросил Вулко.
— Ну, во-первых, я хочу, чтобы он чувствовал себя, как принц, а не как пленник. А во-вторых, — Глассман провел ногтем по ключице, там где было вытатуировано имя толстяка, и тот скривился, как от зубной боли, глаза клоуна выпучились, а сердце принялось пропускать удары, — Во-вторых — какой смысл угрожать страданиями и смертью тому, кто жаждет умереть, но не может?
Страница 2 из 3
