Заправка

Еще раз поминаю вчерашнего селянина, будь он неладен, потягиваюсь и выхожу по утренним делам.

Тогда же я нахожу на дверной ручке своей каморки привязанную к ней красную ленту. Обливаюсь холодным потом в догадках, откуда это могло взяться и чьи это дурные шутки. Неужели вчерашний собеседник? Нет резона — делать ему нечего, кроме как городских стращать. Хотя… кто его знает.

Словом, день я провел в сомнениях и опаске, стараясь разговорить любого, кто заезжал ко мне. Одиночество давило, мешало, грузило. Начало смеркаться, и стало вовсе не по себе. Обычно в это время никто уже не приезжает, а тут что-то громко треснуло со стороны дороги. Ветка под колесом? Но я не слышал шума мотора. Напрягся, превратившись в слух. В воздухе набухла тишь. Мимо тяжелым бомбардировщиком прожужжал комар. Я схватил телефон и стал набирать номер друга, чтобы отвлечься. Не абонент. Ладно, другого… Гудок, еще гудок…

И тут тишину прорвал истошный, дичайший женский крик со стороны поля. От неожиданности выронил телефон, замер, ни жив, ни мертв, полностью обалдевший. Такого я даже в фильмах ужасов не слышал, не то, что на глухой заправке в тотальной изоляции. Я глянул на руки. Дрожат. Еще бы, мать твою! Снова крик! Уже ближе… Совсем близко от меня. Со мной начиналась паника. Не зная, куда спрятаться, сел на пол у окна. Чтобы не увидело. Оно ведь по мою душу здесь? Домой хочу. Куда угодно, только не здесь оставаться. Тихо… Тишина страшнее. Что она в себе таит? Невыносимо.

Сидел так минуты две. Сердце выстукивало имперский марш, пальцы вцепились в старый ковер. Ушла? Черта с два я встану. Надо будет — заночую на полу. С места не сдвинусь. Твою мать! Забыл закрыть окна! Оно же через окна полезет! Вдруг?

Тут, словно в подтверждение моим мыслям, прямо над головой донесся сиплый всхлип. Как будто кто-то хочет вдохнуть, и не получается. Я влип в стену. «Панночка померла» — некстати пронеслось в голове. Наверху всхлипнуло еще раз. Как завороженный, я поднял голову и взглянул на окно. Пусто. Закрыл лицо руками, спрятал голову в коленях, затрясся как осиновый лист. Сиплое харканье раздалось снова, уже у входной двери. Не знаю, зачем я это сделал, но не удержался, припал к ковру и устремил взгляд на зазор между дверью и полом. В щели виднелись изящные белые ступни, чуть тронутые синевой. Мать Господня…

Тут мой взгляд выхватил оброненный прежде телефон. Лежит себе на полу — можно дотянуться. Надо сфотографировать — промелькнула в голове идиотская мысль. Призрак, пойманный на камеру — это же сенсация! И все равно, что не все поверят, — я-то буду знать правду. Охваченный азартом, перед которым отступил даже ужас, я ловко метнулся за телефоном, вооружился паршивенькой камерой, приник к полу, — ноги все еще там; синюшные, черные каемки огрубевших ногтей — сделал пару снимков. Тут же полез в галерею проверять, что получилось… А ничего. Дверь есть, пол, в щели — пустота. Как будто ничего и не стоит сейчас передо мной.

Холодный пот вновь заструился по спине, сердце предательски стучало на всю каморку. Жажда сенсации улетучилась, оставив наедине с тем, что стояло за дверью.

Снаружи снова захрипели, а затем случилось то, что добавило мне седин. Дверная ручка дернулась! Сперва легонько, как будто ее пробовали на ощупь, затем настойчивее, наглее. Что-то с силой сотрясло дверь, она застонала петлями, а я чуть не отдал Богу душу. Отдал бы все на свете сейчас, лишь бы ЭТО ушло. Я стал шарить глазами по комнате, лихорадочно соображая, что бы смогло помочь в борьбе за жизнь. Нет, нет, нет, все не то! Не закидаю же я ее банками с газировкой и мусором из урны! Стоп. Урна. В нее-то я и выкинул красную ленту, привязанную к дверной ручке. Неспроста привязанную, в этом сомнений уже не оставалось.

Стараясь не издавать ни звука, я тихонько прополз к мусорному ведру, наклонил его. Вот она, злодейка, алеет сверху. Осторожно взял ленту двумя пальцами. Снаружи затихли. Затаив дыхание, чиркнул зажигалкой. Пламя занялось быстро, поползло вверх. Шелк чернел на глазах с мерзким писком. Огонь пожирал его, не оставляя даже пепла. Комната наполнилась запахом жженого тряпья. Я брезгливо отбросил догоравший клочок ткани на ковер, вовсе не удивившись тому, что вскоре от орудия убийства не осталось и следа. Огонь очищает все — вспомнилось почему-то. Я сидел на полу в кромешной тиши и обреченно ждал, что будет дальше, потому что ничего больше придумать не мог.

И тут из-за двери раздался смех! Чистый девичий смех. Он был настолько счастливым, звонким, словно лесной ручей, что на душе сразу посветлело. Я взглянул на дверь, уже зная, что за ней никого нет. Смех звучал, удаляясь, и я понемногу приходил в себя. Угроза миновала.

Кое-как я досидел до утра, а потом с первой попуткой добрался до города. С работы, естественно, ушел.

Часто размышлял с тех пор о той ночи. Что стало с той девушкой? Обрела ли покой или до сих пор наводит ужас на стоянку?