— Да как же это он… Никак, сволочь.
Добавить в моё избранное
2 мин, 7 сек 6041
Мефистофель Иванович дрожит от злости и скрежещет зубами. Ключ застрял в замочной скважине.
— Шурику отомщу… Отомщу, заразе.
— Какому Шурику? — улыбнулся кто-то за его спиной.
Это была сдобная дамочка лет тридцати, белокурая, с маленькими, как у свиньи, глазками.
— У Вас, милочка, воротничок в крови, — улыбнулся он в ответ.
— Жилец я ваш новый.
В парадной пахло сыростью, котом и табаком. На подоконнике умостился бюстик Петра Великого, консервная банка от кильки, служившая пепельницей и кипа старых засаленных книжек и газет.
Обложка одной из них возвещала: «В Ленинграде ревнивый муж съел жену…».
— Я — Антонина, — протянула дамочка пухлую ручонку.
— Не замужем…
— А я дьявол, — поклонился Мефистофель Иванович и поцеловал бледную дамскую ручку в сетчатой перчатке, отчего та казалась еще пухлее и белее.
— Здесь все так говорят…
— А я не все, Тонечка. Могу я Вас так называть?
Она ловко повернула ключ в ветхом замке, и хилая дверь отворилась, кряхтя, как старуха. Стягивая перчатки.
Тоня засмеялась:
— Ну проходите, «не все»… Я Вас теперь так и буду называть: «не все» — и похабно взгромоздилась на трюмо.
Когда она поправляла телесные чулки на своих колыхавшихся от жира ляжках, алые ногти её скользили по натянутому до предела капрону с противным характерным звуком.
Глаза их встретились, и Мефистофель Иванович сделал вид, что застигнут врасплох внезапным воспоминанием.
Остолбенев, он уставился на дамочку и расплылся в хищной улыбке:
— Что Вы, Тося, так на меня смотрите?
Тоня испуганно засеменила пухлыми ножками в воздухе, круглый подбородочек вздрогнул.
— Тося-Тося-Тося, — насвистывал Мефистофель Иванович.
— Иди сюда, Тося!
Пухлые ножки суетятся в коридоре, ступни в параноидальном танце страха бьют старые паркетные доски…
Юркнув в крошечную кухоньку, Тоня захлопывает дверь и воет.
— Я же убил тебя.
Тоня причитала что-то о Царствии Небесном, а с глазёнок её падали в огромный кружевной бюстгальтер горячие слёзы. Заметив своё отражение в окне, Тоня поняла, что так и выглядит смерть: размазанная алая помада напомнила ей, как в детстве краснела тонкая кожица вокруг губ, и кто-то сказал: «Тонька свинью сосала, да-да-да!» — и с тех пор это стало её, Тониной, тайною мечтой.
— А потом съел…
Мефистофель Иванович самодовольно зашаркал по коридору, до белой двери. На кухне его ждала белая марципановая женщина. Свежайшая и мягкая — до боли похожая на Антонину, повторяющая её холмики, круги и складочки, она, совершенно голая, восседала на столе. По круглым плечикам струились белые пряди парика.
— Мечта, а не женщина… ! — восхитился Мефистофель Иванович, потёр ладони и запел:
— И страдаем мы… от любви…
Нож, пройдясь по пухлой груди марципановой Антонины, раскрыл белое нутро, такое же легкое и воздушное, как и все тело. С наслаждением поедая сладкое облако Тониного брюшка, Мефистофель Иванович думал о том, как всё-таки хорошо иногда быть человеком.
— Шурику отомщу… Отомщу, заразе.
— Какому Шурику? — улыбнулся кто-то за его спиной.
Это была сдобная дамочка лет тридцати, белокурая, с маленькими, как у свиньи, глазками.
— У Вас, милочка, воротничок в крови, — улыбнулся он в ответ.
— Жилец я ваш новый.
В парадной пахло сыростью, котом и табаком. На подоконнике умостился бюстик Петра Великого, консервная банка от кильки, служившая пепельницей и кипа старых засаленных книжек и газет.
Обложка одной из них возвещала: «В Ленинграде ревнивый муж съел жену…».
— Я — Антонина, — протянула дамочка пухлую ручонку.
— Не замужем…
— А я дьявол, — поклонился Мефистофель Иванович и поцеловал бледную дамскую ручку в сетчатой перчатке, отчего та казалась еще пухлее и белее.
— Здесь все так говорят…
— А я не все, Тонечка. Могу я Вас так называть?
Она ловко повернула ключ в ветхом замке, и хилая дверь отворилась, кряхтя, как старуха. Стягивая перчатки.
Тоня засмеялась:
— Ну проходите, «не все»… Я Вас теперь так и буду называть: «не все» — и похабно взгромоздилась на трюмо.
Когда она поправляла телесные чулки на своих колыхавшихся от жира ляжках, алые ногти её скользили по натянутому до предела капрону с противным характерным звуком.
Глаза их встретились, и Мефистофель Иванович сделал вид, что застигнут врасплох внезапным воспоминанием.
Остолбенев, он уставился на дамочку и расплылся в хищной улыбке:
— Что Вы, Тося, так на меня смотрите?
Тоня испуганно засеменила пухлыми ножками в воздухе, круглый подбородочек вздрогнул.
— Тося-Тося-Тося, — насвистывал Мефистофель Иванович.
— Иди сюда, Тося!
Пухлые ножки суетятся в коридоре, ступни в параноидальном танце страха бьют старые паркетные доски…
Юркнув в крошечную кухоньку, Тоня захлопывает дверь и воет.
— Я же убил тебя.
Тоня причитала что-то о Царствии Небесном, а с глазёнок её падали в огромный кружевной бюстгальтер горячие слёзы. Заметив своё отражение в окне, Тоня поняла, что так и выглядит смерть: размазанная алая помада напомнила ей, как в детстве краснела тонкая кожица вокруг губ, и кто-то сказал: «Тонька свинью сосала, да-да-да!» — и с тех пор это стало её, Тониной, тайною мечтой.
— А потом съел…
Мефистофель Иванович самодовольно зашаркал по коридору, до белой двери. На кухне его ждала белая марципановая женщина. Свежайшая и мягкая — до боли похожая на Антонину, повторяющая её холмики, круги и складочки, она, совершенно голая, восседала на столе. По круглым плечикам струились белые пряди парика.
— Мечта, а не женщина… ! — восхитился Мефистофель Иванович, потёр ладони и запел:
— И страдаем мы… от любви…
Нож, пройдясь по пухлой груди марципановой Антонины, раскрыл белое нутро, такое же легкое и воздушное, как и все тело. С наслаждением поедая сладкое облако Тониного брюшка, Мефистофель Иванович думал о том, как всё-таки хорошо иногда быть человеком.
