— Думаешь, там кто-нибудь есть? — спросила Алька, водя по запотевшему оконному стеклу худеньким бледным пальчиком.
Добавить в моё избранное
8 мин, 41 сек 7636
Сквозь рыдания она не слышала, как кто-то подошел к ней и помог подняться, после чего взял за ручку и вывел из зала.»
— Расскажите нам, пожалуйста, о своем заведении, — репортер удобно раскинулась в мягком кресле, расслабившись. Позади нее стоял оператор, неподвижно, будто статуя, сжимая в руках камеру.
— Как вы относитесь к детям? Как часто их навещают родители?
Главврач, немолодая женщина лет пятидесяти, сидела за столом, перебирая пальцами по его поверхности. На журналистов она не смотрела, предпочитая глядеть либо в стол, либо в стену. В ее сознании отпечаталось бледное лицо девочки, ее окровавленные губы и взгляд… Взгляд, полный отчаяния и разбитых надежд. Репортер, которая сейчас вальяжно расселась в кресле, вызывала у Галины Владимировной отвращение, смешанное с презрением. Ведь та знала, куда ехала, знала, чего можно ожидать. Но, судя по всему, забота о собственной чистоте разукрашенного лица ее волновала куда больше, чем чувства маленькой девочки, которой осталось совсем немного.
Неожиданно главврач резко поднялась, заставив репортера от неожиданности отпрянуть.
— Так, собирай свое чертово оборудование и пошла вон отсюда! — крикнула женщина, стиснув ладони в кулаки. И не дав посетительнице возможности как-нибудь возразить, добавила:
— И чтоб я вас тут больше не видела, вам ясно?
Репортер, отчетливо поняв, во что может вылиться подобная ситуация, быстренько сделала себе в блокнот какую-то пометку, после чего кивнула оператору, и они покинули кабинет.
Валентина Владимировна устало опустилась обратно на стул. Все мысли в ее голове перемешались. Проклятые сволочи. Решили сделать себе рейтинги за счет маленьких больных детей. Это можно было бы понять, если бы не совершенно неприемлемое поведение репортера. Женщина подобного простить не могла.
— Не плачь, Алечка, не надо, — Марина прижала к себе все еще рыдающую подругу, гладя ее по голове и как могла пыталась успокоить.
— Это была плохая женщина, очень плохая. Поверь мне, она не та, о ком я тебе рассказывала и не стоит слез. Ничьих, особенно твоих. Ну же, родненькая, поверь мне.
Аля не могла успокоиться. Ее мир в одно мгновение разрушился, оставив лишь островок горького осознания — никто ее отсюда не заберет, никому она не нужна. Права была Маринка, конечно же, права. Она пыталась раскрыть глаза Альке, а та все не могла принять правду. Эти мысли били больнее самого сильного кулака, самой крепкой палки.
Маринка не выпускала подругу из объятий, продолжая шептать ей на ухо успокаивающие слова. Почувствовав боль в груди и подступившую к горлу тошноту, она отвернула голову. В глазах на несколько секунд потемнело, голова закружилась. С трудом подавив слабость, она вновь посмотрела на Альку. Та уже успела уснуть и теперь тихонько посапывала, прижавшись к Маринке.
Она осторожно уложила подругу на кровать и погладила ее по лишенной волос головке.
— Нельзя, чтобы она увидела меня в таком состоянии, — Марина направилась к своему месту, чувствуя, как начинают слабеть ноги.
— Нельзя, нельзя…
Аля проснулась. Она больше не плакала. Ее мысли, наконец, пришли в относительный порядок, и ей удалось успокоиться. Она приняла тот факт, что жизнь, как ни крути, продолжается, да и надежда умирает последней.
Ее взгляд упал на соседнюю кровать, но та оказалась пустой. Наверное, Маринка просто вышла погулять, решив дать подруге хорошенько отдохнуть после вчерашнего. Алька подошла к окну, рассматривая так надоевший ей вид больничного двора. Несколько деревьев, названия которых девочка не знала, местами залитая частично покрошившимся асфальтом земля. Несколько детей играют друг с другом, веселятся, но Алька могла поклясться, что веселье это было маской.
Маринки среди играющихся не было.
За дверью послышался топот ног. Но девочка не обратила на это внимания. Она упала на пол. Грудь отозвалась болью, изо рта показалась струйка крови. В последний миг девочка увидела, как распахнулась дверь в палату.
Алька лежала на койке в реанимации. Из ее руки торчала трубка капельницы, рядом одиноко попискивал монитор. Девочка молчала, просто глядя в потолок. Она ждала, что Марина придет навестить ее, но почему-то безрезультатно.
Тихонько скрипнула дверь реанимации, и Алька с надеждой повернула голову в ту сторону. Однако вошла незнакомая женщина, одетая в белый больничный халат. Не говоря ни слова, она села на край койки, не сводя ласкового взгляда с девочки. Алька ощутила какое-то тепло, исходящее от этой женщины. Она излучала собой доброту и заботу, именно то, что Алька видела в своей подруге и именно то, что так хотела увидеть девочка хоть в ком-то еще за все время, проведенное в больнице.
— Привет, — заговорила незнакомка.
— Как ты тут, Алечка?
— Откуда Вы знаете мое имя? — девочка не хотела говорить, но слова будто сами слетели с ее губ.
— Расскажите нам, пожалуйста, о своем заведении, — репортер удобно раскинулась в мягком кресле, расслабившись. Позади нее стоял оператор, неподвижно, будто статуя, сжимая в руках камеру.
— Как вы относитесь к детям? Как часто их навещают родители?
Главврач, немолодая женщина лет пятидесяти, сидела за столом, перебирая пальцами по его поверхности. На журналистов она не смотрела, предпочитая глядеть либо в стол, либо в стену. В ее сознании отпечаталось бледное лицо девочки, ее окровавленные губы и взгляд… Взгляд, полный отчаяния и разбитых надежд. Репортер, которая сейчас вальяжно расселась в кресле, вызывала у Галины Владимировной отвращение, смешанное с презрением. Ведь та знала, куда ехала, знала, чего можно ожидать. Но, судя по всему, забота о собственной чистоте разукрашенного лица ее волновала куда больше, чем чувства маленькой девочки, которой осталось совсем немного.
Неожиданно главврач резко поднялась, заставив репортера от неожиданности отпрянуть.
— Так, собирай свое чертово оборудование и пошла вон отсюда! — крикнула женщина, стиснув ладони в кулаки. И не дав посетительнице возможности как-нибудь возразить, добавила:
— И чтоб я вас тут больше не видела, вам ясно?
Репортер, отчетливо поняв, во что может вылиться подобная ситуация, быстренько сделала себе в блокнот какую-то пометку, после чего кивнула оператору, и они покинули кабинет.
Валентина Владимировна устало опустилась обратно на стул. Все мысли в ее голове перемешались. Проклятые сволочи. Решили сделать себе рейтинги за счет маленьких больных детей. Это можно было бы понять, если бы не совершенно неприемлемое поведение репортера. Женщина подобного простить не могла.
— Не плачь, Алечка, не надо, — Марина прижала к себе все еще рыдающую подругу, гладя ее по голове и как могла пыталась успокоить.
— Это была плохая женщина, очень плохая. Поверь мне, она не та, о ком я тебе рассказывала и не стоит слез. Ничьих, особенно твоих. Ну же, родненькая, поверь мне.
Аля не могла успокоиться. Ее мир в одно мгновение разрушился, оставив лишь островок горького осознания — никто ее отсюда не заберет, никому она не нужна. Права была Маринка, конечно же, права. Она пыталась раскрыть глаза Альке, а та все не могла принять правду. Эти мысли били больнее самого сильного кулака, самой крепкой палки.
Маринка не выпускала подругу из объятий, продолжая шептать ей на ухо успокаивающие слова. Почувствовав боль в груди и подступившую к горлу тошноту, она отвернула голову. В глазах на несколько секунд потемнело, голова закружилась. С трудом подавив слабость, она вновь посмотрела на Альку. Та уже успела уснуть и теперь тихонько посапывала, прижавшись к Маринке.
Она осторожно уложила подругу на кровать и погладила ее по лишенной волос головке.
— Нельзя, чтобы она увидела меня в таком состоянии, — Марина направилась к своему месту, чувствуя, как начинают слабеть ноги.
— Нельзя, нельзя…
Аля проснулась. Она больше не плакала. Ее мысли, наконец, пришли в относительный порядок, и ей удалось успокоиться. Она приняла тот факт, что жизнь, как ни крути, продолжается, да и надежда умирает последней.
Ее взгляд упал на соседнюю кровать, но та оказалась пустой. Наверное, Маринка просто вышла погулять, решив дать подруге хорошенько отдохнуть после вчерашнего. Алька подошла к окну, рассматривая так надоевший ей вид больничного двора. Несколько деревьев, названия которых девочка не знала, местами залитая частично покрошившимся асфальтом земля. Несколько детей играют друг с другом, веселятся, но Алька могла поклясться, что веселье это было маской.
Маринки среди играющихся не было.
За дверью послышался топот ног. Но девочка не обратила на это внимания. Она упала на пол. Грудь отозвалась болью, изо рта показалась струйка крови. В последний миг девочка увидела, как распахнулась дверь в палату.
Алька лежала на койке в реанимации. Из ее руки торчала трубка капельницы, рядом одиноко попискивал монитор. Девочка молчала, просто глядя в потолок. Она ждала, что Марина придет навестить ее, но почему-то безрезультатно.
Тихонько скрипнула дверь реанимации, и Алька с надеждой повернула голову в ту сторону. Однако вошла незнакомая женщина, одетая в белый больничный халат. Не говоря ни слова, она села на край койки, не сводя ласкового взгляда с девочки. Алька ощутила какое-то тепло, исходящее от этой женщины. Она излучала собой доброту и заботу, именно то, что Алька видела в своей подруге и именно то, что так хотела увидеть девочка хоть в ком-то еще за все время, проведенное в больнице.
— Привет, — заговорила незнакомка.
— Как ты тут, Алечка?
— Откуда Вы знаете мое имя? — девочка не хотела говорить, но слова будто сами слетели с ее губ.
Страница 2 из 3
