В антикварную лавку на Бронной Клавдия заглянула спонтанно — то ли некая мелочь, выставленная в витрине, привлекла ее взгляд и позвала за собою с гипнотической силой, свойственной пережившим не одно поколение вещам.
Добавить в моё избранное
13 мин, 44 сек 17821
Казалось бы, в современном городе классового общества больше нет. Все решают деньги. Так, во всяком случае, она думала — до чаепития со старушкой. Есть у тебя деньги — покупаешь дорогие туфли, делаешь мелирование в салоне на Тверской, нанимаешь секретаря, вот ты уже и элита. А одного ее знакомого, профессора МГУ, доктора наук с дворянскими корнями, однажды не пустили на порог хорошего ресторана. Он решил отметить юбилей и пригласил жену в одно из тех заведений, где подают томленных в сливочном соусе перепелок, трюфельный крем и шампанское по цене плазменной панели, где есть швейцар в белых перчатках и парковщик. Деньги у профессора были. Но швейцар в белых перчатках, только что елейно улыбавшийся какому-то хмырю, строго преградил старикам путь. Нельзя и все. Найди, дед, что-нибудь попроще. Так и сказал — в пылающее от стыда лицо профессора.
Но в компании старушки из антикварной лавки Клавдия вдруг поняла, что очарование голубых кровей не имеет никакого отношения к сумме на банковском счете. Было в пожилой женщине что-то неуловимое — в том, как она держала голову и спину, как наливала чай, как улыбалась, как смотрела, — Клавдия чувствовала себя нерадивой горничной, пришедшей наниматься на работу и понимающей, что шансов — никаких.
Предложенное безе оказалось волшебством — таяло на языке. Сейчас такие подают разве что в ресторанах, подобных тому, куда не пустили профессора.
— Кушай, милая, — радовалась старушка.
— У меня самой давно диабет, но как же я люблю смотреть на то, как молодые едят сладкое.
— И все-таки… Почему вы меня пригласили? — продолжала недоумевать гостья.
Старушку ее растерянность явно веселила. Выдержав паузу и подождав, пока Клавдия доест очередное безе, она извлекла из кармана небольшой потрепанный фотоальбом — видимо, очень старый:
— Ладно, дорогая, не буду более тебя томить. Вот то, за чем ты пришла. Это твое.
Клавдия машинально приняла альбом из ее рук, открыла. На каждой странице был фотопортрет — вот похожая на куклу девочка лет десяти, в белом кружевном платье и с плюшевым мишкой на коленях. Вот младенец безмятежно спит в колыбели, и над ним склонилась усталая мать — от бессонных ночей под ее глубоко запавшими глазами залегли темные тени. Вот бородатый мужчина с тростью — серьезно смотрит в объектив, и от его взгляда почему-то не по себе. Но может быть, это просто эффект старинных фотографий. Этих людей давно нет в живых. Даже тех, кто запечатлен младенцами, унесла в могилу глубокая старость. А в лицах мертвых — и это известно всем — появляется некая особенная торжественность, космическая мудрость и что-то еще неуловимое, нагоняющее тоску. Клавдия помнила стихотворение Ахматовой:
Когда человек умирает.
Изменяются его портреты.
По-другому глядят глаза.
И губы улыбаются другой улыбкой.
Я заметила это, вернувшись.
С похорон одного поэта.
И с тех пор проверяла часто.
И моя догадка подтвердилась.
Клавдия нахмуренно листала альбом. Ни одного знакомого лица. Ни одной жанровой фотографии. Ни одной улыбки. Только студийные торжественные портреты.
— Ну и что это? Зачем это мне?
— Ты не понимаешь? — лукаво улыбнулась странная старушка.
— А я сразу, как на тебя посмотрела, поняла, что это твое. Твоя вещь. Твоя компания. Тебе понравится.
— Понятно. Это такой способ рекламы, — криво усмехнулась Клавдия.
— Однажды мне так пытались продать пылесос. Тоже зубы заговаривали долго, еле отделалась… Но я вас разочарую — вы ошиблись. Дело даже не в том, что я не собираюсь покупать дурацкий фотоальбом. У меня просто нет денег.
— Тю… — протянула старушка, совсем не обидевшись.
— Так ты из тех, кто не умеет общаться со временем. Это печально, милая. Время — самый благодарный собеседник. Вот скажи, у тебя в доме есть хоть что-нибудь старинное?
— Послушайте, я, пожалуй, пойду.
— Клавдия отодвинула чашку.
— Вы же слышали — денег нет.
— Сейчас пойдешь, кто же тебя держит. Просто скажи — есть ли у тебя хотя бы одна старинная вещь.
— Ну…
— Клавдия задумалась, — есть стулья на даче. И диван мамин. Я все старое на дачу везу.
— Это не считается. Сейчас я тебе дам примерить одну вещь, и ты сама все поймешь.
— Старушка вскочила, у нее была на удивление легкая походка.
Клавдия тоже поднялась. И собиралась было положить фотоальбом, который машинально продолжала вертеть в руках, на стол, но старушка ее остановила:
— Это же всего три минуты. И пойдешь с миром. Ты же просто прогуливалась по городу. Неужели тебе самой совсем не интересно? Я уже поняла, что денег у тебя нет.
Клавдия вздохнула. А может быть, и не было ничего зловещего в этой причудливо одетой пожилой женщине и в этом альбоме — может быть, просто жара вот так странно подействовала на мозговые доли, отвечающие за страх.
Но в компании старушки из антикварной лавки Клавдия вдруг поняла, что очарование голубых кровей не имеет никакого отношения к сумме на банковском счете. Было в пожилой женщине что-то неуловимое — в том, как она держала голову и спину, как наливала чай, как улыбалась, как смотрела, — Клавдия чувствовала себя нерадивой горничной, пришедшей наниматься на работу и понимающей, что шансов — никаких.
Предложенное безе оказалось волшебством — таяло на языке. Сейчас такие подают разве что в ресторанах, подобных тому, куда не пустили профессора.
— Кушай, милая, — радовалась старушка.
— У меня самой давно диабет, но как же я люблю смотреть на то, как молодые едят сладкое.
— И все-таки… Почему вы меня пригласили? — продолжала недоумевать гостья.
Старушку ее растерянность явно веселила. Выдержав паузу и подождав, пока Клавдия доест очередное безе, она извлекла из кармана небольшой потрепанный фотоальбом — видимо, очень старый:
— Ладно, дорогая, не буду более тебя томить. Вот то, за чем ты пришла. Это твое.
Клавдия машинально приняла альбом из ее рук, открыла. На каждой странице был фотопортрет — вот похожая на куклу девочка лет десяти, в белом кружевном платье и с плюшевым мишкой на коленях. Вот младенец безмятежно спит в колыбели, и над ним склонилась усталая мать — от бессонных ночей под ее глубоко запавшими глазами залегли темные тени. Вот бородатый мужчина с тростью — серьезно смотрит в объектив, и от его взгляда почему-то не по себе. Но может быть, это просто эффект старинных фотографий. Этих людей давно нет в живых. Даже тех, кто запечатлен младенцами, унесла в могилу глубокая старость. А в лицах мертвых — и это известно всем — появляется некая особенная торжественность, космическая мудрость и что-то еще неуловимое, нагоняющее тоску. Клавдия помнила стихотворение Ахматовой:
Когда человек умирает.
Изменяются его портреты.
По-другому глядят глаза.
И губы улыбаются другой улыбкой.
Я заметила это, вернувшись.
С похорон одного поэта.
И с тех пор проверяла часто.
И моя догадка подтвердилась.
Клавдия нахмуренно листала альбом. Ни одного знакомого лица. Ни одной жанровой фотографии. Ни одной улыбки. Только студийные торжественные портреты.
— Ну и что это? Зачем это мне?
— Ты не понимаешь? — лукаво улыбнулась странная старушка.
— А я сразу, как на тебя посмотрела, поняла, что это твое. Твоя вещь. Твоя компания. Тебе понравится.
— Понятно. Это такой способ рекламы, — криво усмехнулась Клавдия.
— Однажды мне так пытались продать пылесос. Тоже зубы заговаривали долго, еле отделалась… Но я вас разочарую — вы ошиблись. Дело даже не в том, что я не собираюсь покупать дурацкий фотоальбом. У меня просто нет денег.
— Тю… — протянула старушка, совсем не обидевшись.
— Так ты из тех, кто не умеет общаться со временем. Это печально, милая. Время — самый благодарный собеседник. Вот скажи, у тебя в доме есть хоть что-нибудь старинное?
— Послушайте, я, пожалуй, пойду.
— Клавдия отодвинула чашку.
— Вы же слышали — денег нет.
— Сейчас пойдешь, кто же тебя держит. Просто скажи — есть ли у тебя хотя бы одна старинная вещь.
— Ну…
— Клавдия задумалась, — есть стулья на даче. И диван мамин. Я все старое на дачу везу.
— Это не считается. Сейчас я тебе дам примерить одну вещь, и ты сама все поймешь.
— Старушка вскочила, у нее была на удивление легкая походка.
Клавдия тоже поднялась. И собиралась было положить фотоальбом, который машинально продолжала вертеть в руках, на стол, но старушка ее остановила:
— Это же всего три минуты. И пойдешь с миром. Ты же просто прогуливалась по городу. Неужели тебе самой совсем не интересно? Я уже поняла, что денег у тебя нет.
Клавдия вздохнула. А может быть, и не было ничего зловещего в этой причудливо одетой пожилой женщине и в этом альбоме — может быть, просто жара вот так странно подействовала на мозговые доли, отвечающие за страх.
Страница 2 из 4
