Впервые я забрела сюда совершенно случайно, когда шаталась по незнакомому городу, ослабевшая от голода, шарахаясь от пронзительных автомобильных гудков и прячась от слишком ярких неоновых вывесок. Ночь не должна быть такой, это неестественно. Слишком много искусственного света, шума, вокруг слишком много горячих тел, сердца которых работают в бешеном темпе, лихорадочно гоняя кровь по венам.
Добавить в моё избранное
5 мин, 46 сек 13958
Забудь приличия, не думай о манерах.
Купайся в волнах плотского греха.
Сверх всякой меры грезь, греши сверх всякой меры.
И похоть, и мечты переживут века.
Карл Эдвард Вагнер…
Совсем скоро я узнала, что у этого города — странная кровь. С отчётливым привкусом отравы и безумия. Но в моих нынешних обстоятельствах выбор — это недозволенная роскошь, так что приходится довольствоваться тем, что есть.
Меня привлекла темнота. Этот тупик в подворотне… Словно всё было задумано специально для того, чтобы спрятаться от посторонних глаз случайных гостей. И темнота, в глубине которой я обнаружила стальную дверь специфичного ночного клуба, размалёванную непристойными надписями, как будто сообщала мне об этом.
Как правило, люди всегда стараются держаться на свету. Фактически вся человеческая жизнь в своей прозаичной части протекает при свете дня. И даже оказавшись за крепкими стенами своих жилищ, они спешат оказаться под защитой огня, или электричества. Свет — это безопасность. Твёрдая вера людей в то, что любая угроза их жизни, притаившаяся в темноте, тут же исчезнет.
Но есть и те, кто намеренно избегают света и стремятся укрыться в тени. В темноте удобно обдумывать или обделывать нечистые делишки и предаваться тайным страстям. Ночь укрывает не только дела, но и помыслы. Тьма также дарует успокоение сметённым, потерянным душам. Одинокие, отвергнутые себе подобными, они испытывают наслаждение, когда час ночной скроет неласковый равнодушный мир, и их самих — от мира, который от них отвернулся.
За железной дверью обнаружилась узкая винтовая лестница, круто уходящая вниз и тускло освещённая маленькой красной лампочкой под низким потолком.
Я спускалась по лестнице в клубы багрового и пурпурного марева, и с каждой ступенькой у меня крепло убеждение, что именно в этом городе расположился филиал самого Ада.
Музыка звучала на последнем пределе, который способны выдержать человеческие уши. Даже я в первые секунды почувствовала себя оглушённой. Воздух пульсировал, словно где-то в глубине зала билось гигантское чудовищное сердце.
Оказавшись внизу, я глубоко вдохнула: густой запах алкогольных паров, застоявшегося сигаретного дыма, синтетической эйфории и… одуряющий аромат горячих тел. Смесь пота, похоти и какого-то необузданного безрадостного веселья. Кровь вскипала в их жилах, пока сами они, повинуясь бешеному ритму, извивались на танцполе, плескаясь в волнах пурпура и багрянца, лившихся из ламп над их головами.
Первая нашла меня сама. Говорят, непреодолимая сила влечёт мотыльков на огонь. А в таком месте мотыльки порхают целым роем.
Она подошла сзади, крепко обвив руки вокруг талии, прижавшись грудью к спине, и я за секунду ощутила всё: переслащённый запах её духов, слепую страсть, подогретую алкоголем, её затвердевшие соски, как бусины и влажное горячее дыхание на шее.
Я не сделала попытки отстраниться, и она без слов увлекла меня за собой сквозь массив распаренных человеческих тел.
Туалет освещала такая же тусклая красная лампочка, что и на лестнице. Свет отражался в немытом мутном зеркале и на потрескавшихся кафельных стенах бордовыми каплями.
Она обернулась, и я наконец смогла рассмотреть её лицо. Она казалась очень юной, хотя, возможно, только по моим меркам. Может быть в этом городе юность сгорает так же быстро, как мотылёк, попавший в открытое пламя. А то, что остаётся — прячет бессонную усталость под густым оплывшим макияжем, словно каждый день она наносила на свою полустёршуюся маску новый слой краски.
На влажных губах блуждала рассеянная улыбка, а в расширенных зрачках одновременно читалось желание и полное равнодушие.
Желание — хотя бы на время оказаться не одной в этом битком набитом ночном клубе и равнодушие к тому, с кем разделить своё одиночество.
И в моих глазах желание большее и большего, чем у неё, но она слишком пьяна, чтобы разглядеть его природу, поэтому просто обхватила мою голову и притянула к себе.
Я ощущала на губах её мокрый поцелуй с привкусом той горечи, которая пропитала здешний воздух, и опустив руку вниз, под кружевную кромку символической юбочки из какой-то глянцевой материи, почувствовала, как она судорожно сводит бёдра, прижимая мою ладонь к своей горячей промежности под тонкой тканью трусиков, которые уже пропитались вязкой влагой с острым мускусным запахом.
Мне не хотелось медлить, но я невольно оглянулась на дверь, ведущую в общий зал. Случайные свидетели были ни к чему. Даже если всем здесь наплевать, что происходит у них перед глазами, мои особые потребности нуждались в уединении. Хотя бы в силу привычки.
Она усмехнулась, словно укоряя за излишнюю скромность, и потянула за руку в ближайшую кабинку. Тесный квадратик, большую часть которого занимал унитаз. Дверь на хлипкой щеколде — ненадёжная преграда, но этого было достаточно, чтобы скрыть нас от постороннего взгляда, и меня это вполне устраивало.
Купайся в волнах плотского греха.
Сверх всякой меры грезь, греши сверх всякой меры.
И похоть, и мечты переживут века.
Карл Эдвард Вагнер…
Совсем скоро я узнала, что у этого города — странная кровь. С отчётливым привкусом отравы и безумия. Но в моих нынешних обстоятельствах выбор — это недозволенная роскошь, так что приходится довольствоваться тем, что есть.
Меня привлекла темнота. Этот тупик в подворотне… Словно всё было задумано специально для того, чтобы спрятаться от посторонних глаз случайных гостей. И темнота, в глубине которой я обнаружила стальную дверь специфичного ночного клуба, размалёванную непристойными надписями, как будто сообщала мне об этом.
Как правило, люди всегда стараются держаться на свету. Фактически вся человеческая жизнь в своей прозаичной части протекает при свете дня. И даже оказавшись за крепкими стенами своих жилищ, они спешат оказаться под защитой огня, или электричества. Свет — это безопасность. Твёрдая вера людей в то, что любая угроза их жизни, притаившаяся в темноте, тут же исчезнет.
Но есть и те, кто намеренно избегают света и стремятся укрыться в тени. В темноте удобно обдумывать или обделывать нечистые делишки и предаваться тайным страстям. Ночь укрывает не только дела, но и помыслы. Тьма также дарует успокоение сметённым, потерянным душам. Одинокие, отвергнутые себе подобными, они испытывают наслаждение, когда час ночной скроет неласковый равнодушный мир, и их самих — от мира, который от них отвернулся.
За железной дверью обнаружилась узкая винтовая лестница, круто уходящая вниз и тускло освещённая маленькой красной лампочкой под низким потолком.
Я спускалась по лестнице в клубы багрового и пурпурного марева, и с каждой ступенькой у меня крепло убеждение, что именно в этом городе расположился филиал самого Ада.
Музыка звучала на последнем пределе, который способны выдержать человеческие уши. Даже я в первые секунды почувствовала себя оглушённой. Воздух пульсировал, словно где-то в глубине зала билось гигантское чудовищное сердце.
Оказавшись внизу, я глубоко вдохнула: густой запах алкогольных паров, застоявшегося сигаретного дыма, синтетической эйфории и… одуряющий аромат горячих тел. Смесь пота, похоти и какого-то необузданного безрадостного веселья. Кровь вскипала в их жилах, пока сами они, повинуясь бешеному ритму, извивались на танцполе, плескаясь в волнах пурпура и багрянца, лившихся из ламп над их головами.
Первая нашла меня сама. Говорят, непреодолимая сила влечёт мотыльков на огонь. А в таком месте мотыльки порхают целым роем.
Она подошла сзади, крепко обвив руки вокруг талии, прижавшись грудью к спине, и я за секунду ощутила всё: переслащённый запах её духов, слепую страсть, подогретую алкоголем, её затвердевшие соски, как бусины и влажное горячее дыхание на шее.
Я не сделала попытки отстраниться, и она без слов увлекла меня за собой сквозь массив распаренных человеческих тел.
Туалет освещала такая же тусклая красная лампочка, что и на лестнице. Свет отражался в немытом мутном зеркале и на потрескавшихся кафельных стенах бордовыми каплями.
Она обернулась, и я наконец смогла рассмотреть её лицо. Она казалась очень юной, хотя, возможно, только по моим меркам. Может быть в этом городе юность сгорает так же быстро, как мотылёк, попавший в открытое пламя. А то, что остаётся — прячет бессонную усталость под густым оплывшим макияжем, словно каждый день она наносила на свою полустёршуюся маску новый слой краски.
На влажных губах блуждала рассеянная улыбка, а в расширенных зрачках одновременно читалось желание и полное равнодушие.
Желание — хотя бы на время оказаться не одной в этом битком набитом ночном клубе и равнодушие к тому, с кем разделить своё одиночество.
И в моих глазах желание большее и большего, чем у неё, но она слишком пьяна, чтобы разглядеть его природу, поэтому просто обхватила мою голову и притянула к себе.
Я ощущала на губах её мокрый поцелуй с привкусом той горечи, которая пропитала здешний воздух, и опустив руку вниз, под кружевную кромку символической юбочки из какой-то глянцевой материи, почувствовала, как она судорожно сводит бёдра, прижимая мою ладонь к своей горячей промежности под тонкой тканью трусиков, которые уже пропитались вязкой влагой с острым мускусным запахом.
Мне не хотелось медлить, но я невольно оглянулась на дверь, ведущую в общий зал. Случайные свидетели были ни к чему. Даже если всем здесь наплевать, что происходит у них перед глазами, мои особые потребности нуждались в уединении. Хотя бы в силу привычки.
Она усмехнулась, словно укоряя за излишнюю скромность, и потянула за руку в ближайшую кабинку. Тесный квадратик, большую часть которого занимал унитаз. Дверь на хлипкой щеколде — ненадёжная преграда, но этого было достаточно, чтобы скрыть нас от постороннего взгляда, и меня это вполне устраивало.
Страница 1 из 2
