Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15633
— Кто она была? Мусульманка или христианка? — спросил я, слегка запутавшись. Как помнится, в виде на жительство моего папашу поименовали в точности так же, но ведь он был мужиком.
— В других землях Вертдома муслиминэ не очень много — что им там делать? Разве торговать, — отозвался Замиль.
— У Вробурга один христианский владетель шёл против другого, спор шёл о наследовании престола законным сыном, который не был признан отцом и его родичами, и самими родичами. Мы поддержали сына по дружбе: в детстве он укрывался и воспитывался скондцами, и друг его старшего друга Торригаль как раз и созвал наше войско.
Торригаль? Что-то мелькнуло у меня в голове, связанное с этим именем или вообще с последними словами. Но тут же улепетнуло вглубь. Потому что мы двинулись вереницей складов и постоялых дворцов, потом рынками, из-под куполов которых щедро веяло разнообразным благовонием, потом снова садами, под кронами которых располагались палатки, стояли распряженные телеги и бродили рослые кони пополам с маленькими верблюдами.
— Мне не советовали называться купцом, — пробормотал я, унюхивая особо сильную струю запаха, мясного или рыбного, а, возможно, и кое-каких фрутти ди маре — тех плодов моря, что произрастают в толстых раковинах.
— И верно советовали, — подхватил Замиль.
— Чести в том немного, даже крестьянин почтенней, о ремесленнике не говорю. Они производят, купец только развозит. И если он по необходимости воин и странник, так мы все воины и все — странники на этой земле.
— Эх, даже жалко, — вздохнул я.
Ибо при виде очередного красивого места или ухоженного здания мне сразу припадала охота потрудиться на ниве. Такие они излучали флюиды.
В точности то же касалось и женщин: тёмные вуали, укутывавшие их на улице с головы до ног, за исключением глаз и переносицы, не позволяли определить возраст, старухи и женщины в летах наподобие моей домашней хозяйки отличались от юных разве что меньшей гибкостью и грацией. Но яркий рисунок губ, сверкание глаз и блеск золотого шитья на подоле и рукавах то и дело пробивались наружу, пленяя куда больше полной определённости.
И удивительно ли было, что о цели, которая меня привела в эти места, я, очарованный странник, позабыл напрочь?
После двух недель блаженного дуракаваляния я сообразил, что одно из моих прозвищ — «китабчи» книжник. И хотя те развалы учебников, которые я стерёг, будучи по совместительству студентом-вечерником, мало напоминали альдин и эльзевиров, душой я прикипел к этому делу как следует.
Вышло всё как бы само собой. Собственно, я и не помышлял о том, покуситься на здешние раритеты и заковыристое письмо в лучших восточных традициях. Но в Граде Книги был небольшой рутенский отдел, состоящий по преимуществу из даров, вольных или невольных: издания были в основном русские, постинтернетного периода (постынтернетного — по правилу, с переходом «и» в«ы» хотя не звучит ни так, ни этак). Похоже, их владельцы брали томик-другой почитать в дороге (какой — совсем непонятно, если то была нуль-транспортировка), захватывали на экскурсию по стране, а потом бросали за ненадобностью. Хотя попадались и роскошные подарочные тома с постмодернистами и классиками — не одни только переводные детективы и дамские романы. Господство русского языка во всём Вертдоме и книжном отделе в частности объяснялось тем, что он был повсеместным жаргоном, на котором кое-как изъяснялись все. Вообще-то я уже о том говорил, а Замиль, комментируя, приплёл волапюк, эсперанто и жестовый язык североамериканских индейцев. Такая эрудиция повергла меня в шок.
И стал я захаживать в здешнюю библиотеку, одевшись попроще: книжная пыль — одна из самых въедливых. Там царила на первый взгляд полнейшая анархия, типа бери с полки что хочешь, только домой без расписки не уноси. Хочешь — переписывай, хочешь — читай при масляном светильнике, хочешь — ешь и запивай своим кофе или гранатовым соком, но испортишь — будет на твоей совести. Вроде как в джаханнам, мусульманский ад, попадёшь. Хотя насчёт последнего не один я тут сомневался.
Нет, книги были вполне себе чистые, словно сами себя охраняли. Много позже я понял, что оберегал себя весь этот мирок. Не примитивно, в смысле — ты выругался, а оттого град на посевы выпал. Нет, куда затейливей…
Так вот, сижу я под сводами в тенёчке и листаю громоздкие «Хроники Амбера» поставленные на пюпитр. В прошлой жизни, видимо, не проникся. Иллюстрации там оказались потрясающие: цветные, объёмные плюс в стиле Маурица Эшера. Листать можно было только палочкой, вроде компьютерного стилуса. В бытности меня студенткой нас приучали к такому с помощью исторических анекдотов — рассказывали, как Карл Девятый Французский траванулся мышьяком, когда перелистывал книгу об охоте, обслюнявливая пальцы. Или о редких летописях чумных времён, бациллы которых пережили своих хозяев и своё время.
— В других землях Вертдома муслиминэ не очень много — что им там делать? Разве торговать, — отозвался Замиль.
— У Вробурга один христианский владетель шёл против другого, спор шёл о наследовании престола законным сыном, который не был признан отцом и его родичами, и самими родичами. Мы поддержали сына по дружбе: в детстве он укрывался и воспитывался скондцами, и друг его старшего друга Торригаль как раз и созвал наше войско.
Торригаль? Что-то мелькнуло у меня в голове, связанное с этим именем или вообще с последними словами. Но тут же улепетнуло вглубь. Потому что мы двинулись вереницей складов и постоялых дворцов, потом рынками, из-под куполов которых щедро веяло разнообразным благовонием, потом снова садами, под кронами которых располагались палатки, стояли распряженные телеги и бродили рослые кони пополам с маленькими верблюдами.
— Мне не советовали называться купцом, — пробормотал я, унюхивая особо сильную струю запаха, мясного или рыбного, а, возможно, и кое-каких фрутти ди маре — тех плодов моря, что произрастают в толстых раковинах.
— И верно советовали, — подхватил Замиль.
— Чести в том немного, даже крестьянин почтенней, о ремесленнике не говорю. Они производят, купец только развозит. И если он по необходимости воин и странник, так мы все воины и все — странники на этой земле.
— Эх, даже жалко, — вздохнул я.
Ибо при виде очередного красивого места или ухоженного здания мне сразу припадала охота потрудиться на ниве. Такие они излучали флюиды.
В точности то же касалось и женщин: тёмные вуали, укутывавшие их на улице с головы до ног, за исключением глаз и переносицы, не позволяли определить возраст, старухи и женщины в летах наподобие моей домашней хозяйки отличались от юных разве что меньшей гибкостью и грацией. Но яркий рисунок губ, сверкание глаз и блеск золотого шитья на подоле и рукавах то и дело пробивались наружу, пленяя куда больше полной определённости.
И удивительно ли было, что о цели, которая меня привела в эти места, я, очарованный странник, позабыл напрочь?
После двух недель блаженного дуракаваляния я сообразил, что одно из моих прозвищ — «китабчи» книжник. И хотя те развалы учебников, которые я стерёг, будучи по совместительству студентом-вечерником, мало напоминали альдин и эльзевиров, душой я прикипел к этому делу как следует.
Вышло всё как бы само собой. Собственно, я и не помышлял о том, покуситься на здешние раритеты и заковыристое письмо в лучших восточных традициях. Но в Граде Книги был небольшой рутенский отдел, состоящий по преимуществу из даров, вольных или невольных: издания были в основном русские, постинтернетного периода (постынтернетного — по правилу, с переходом «и» в«ы» хотя не звучит ни так, ни этак). Похоже, их владельцы брали томик-другой почитать в дороге (какой — совсем непонятно, если то была нуль-транспортировка), захватывали на экскурсию по стране, а потом бросали за ненадобностью. Хотя попадались и роскошные подарочные тома с постмодернистами и классиками — не одни только переводные детективы и дамские романы. Господство русского языка во всём Вертдоме и книжном отделе в частности объяснялось тем, что он был повсеместным жаргоном, на котором кое-как изъяснялись все. Вообще-то я уже о том говорил, а Замиль, комментируя, приплёл волапюк, эсперанто и жестовый язык североамериканских индейцев. Такая эрудиция повергла меня в шок.
И стал я захаживать в здешнюю библиотеку, одевшись попроще: книжная пыль — одна из самых въедливых. Там царила на первый взгляд полнейшая анархия, типа бери с полки что хочешь, только домой без расписки не уноси. Хочешь — переписывай, хочешь — читай при масляном светильнике, хочешь — ешь и запивай своим кофе или гранатовым соком, но испортишь — будет на твоей совести. Вроде как в джаханнам, мусульманский ад, попадёшь. Хотя насчёт последнего не один я тут сомневался.
Нет, книги были вполне себе чистые, словно сами себя охраняли. Много позже я понял, что оберегал себя весь этот мирок. Не примитивно, в смысле — ты выругался, а оттого град на посевы выпал. Нет, куда затейливей…
Так вот, сижу я под сводами в тенёчке и листаю громоздкие «Хроники Амбера» поставленные на пюпитр. В прошлой жизни, видимо, не проникся. Иллюстрации там оказались потрясающие: цветные, объёмные плюс в стиле Маурица Эшера. Листать можно было только палочкой, вроде компьютерного стилуса. В бытности меня студенткой нас приучали к такому с помощью исторических анекдотов — рассказывали, как Карл Девятый Французский траванулся мышьяком, когда перелистывал книгу об охоте, обслюнявливая пальцы. Или о редких летописях чумных времён, бациллы которых пережили своих хозяев и своё время.
Страница 24 из 55
