Что делать человеку, который получает непонятный знак в виде бубенца от костюма куклы, изображающей князя Дракулу? Герой (отчасти героиня) следуя инструкциям из чистого авантюризма, попадает в миры сюрреалистически забавные и страшноватые, заводит дружбу с условно культовыми фигурами, шутовски судит людей и миры — и постепенно замечает, что всё это взаправду и вполне серьёзно.
Добавить в моё избранное
196 мин, 39 сек 15653
Всё это началось не сегодня и не сейчас, когда я уже получил по заслугам и лишь оттого мог к тебе привязаться. Мне хватило первого взгляда на силуэт, выступивший из стены рядом с моей невестой«.»
Как видишь, я сделал по твоему желанию. Твоё мужское и супружеское целомудрие не нарушено, — сухо проговорил экзекутор, отлепляя меня от ложа.
— И впредь намереваюсь поступать так же: творить с тобой лишь то, чего ты по правде и по истине захотел. Чтобы научился отвечать за свои желания.
— Так ты не вымещал на мне свою обиду, а учил? — пролепетал я.
— Хотел бы последнего, — отозвался он с лёгкой угрюмостью. В здешнем освещении он не казался мне лучезарным купидоном первой встречи: щёки чуть впали, резче выделились скулы, рот словно провалился вглубь черепа. Вдобавок мы оба были в страдном поту и странного вида белесоватой плесени, словно младенцы только что из родимой матки; на краткий миг я всецело проникся нашим братством и отдался ему.
Тем временем Фируз одел меня в новое и такое нежное, что я едва почувствовал прикосновение ткани к распалённой коже. И его рук, когда он поднимал меня вверх по лестнице.
Там он сдал меня своим детям и приказал:
— Устройте Исидри-ини поудобнее и подкрепите его силы тем, чего он захочет. Он прошёл посвящение в жизнь и теперь ничуть не хуже любого из вас, хоть кое-кто успел завершить учебный курс. Так что не смейте бахвалиться перед ним своими прекрасными матерями, с кем я однажды переведался. Вернусь из сада — проверю.
Двум вещам я был несказанно рад: почтительному молчанию вокруг и тому, что меня отпаивали (и откармливали) от пережитого на античный манер — уложив на левую сторону тела. Остальное ныло куда сильнее.
И всё-таки после инициации, которой меня подвергли, я чувствовал куда большее, чем кайф. У меня открылось второе дыхание, как при непосильно долгом беге. Свалилась непосильная тяжесть, которую я волок по жизни, сам того не замечая.
Оттого я с живейшим интересом наблюдал за юношами и девушками, которые меня обихаживали: учтиво, но без малейшего подобострастия. Все они были рослые и по-разному, но очень хороши собой. Скорее всего, от местных жриц, может быть, и от симпатичных прихожанок, прикинул я. А вот с предполагаемым родителем — никакого сходства. Да полно, в самом ли деле наш хозяин был их родным отцом или я снова не так понял? Кажется, он был мастер двусмысленностей.
А ведь я сам говорю надвое, пришло мне на ум. Какой он мне хозяин? Глава семьи, владелец дома — ладно, пускай. Но реальной власти надо мной у него нет и не будет, пока я не позволю.
— А где Фируз-ини? — спросил я у девицы, которая держала передо мной фаянсовую миску с виноградом и плевательницу для косточек.
— Отец все эти дни в саду, насыщается, — проговорила она чуть недоумённо.
— Нынче много старцев и стариц, и многие хотят снять с себя смертную ношу ради жизни в Вечных Полях.
— Один на всех? — продолжил я наугад.
— Как хватает только. А вот ты, например… Как тебя зовут, чтобы не тыкать в тебя местоимением?
— Я ему помогать не умею и не имею права. И, кстати, ещё потому, что не родилась для истинного имени. Давно никто его не получал — оттого отец делает самое главное один. Ах, я ещё не ответила? Можете звать меня Мирримат, Миррой. А вам подходит, что мы вас зовём Исидри-ини?
— Отчего бы и нет, на родине меня звали примерно так же. А Мирра на моём языке значит «горечь благовонных курений».
Всё это было взлётом моей фантазии — и оттого меня вдруг осенило. Не один Фируз тут занимается словесной рокировкой. Он пьёт от стариков — как пил от меня, только до самого донца. Забирает смерть тогда, когда больше ничего в них и нет. Уводит из этого мира. Убивает. Когда он ответил на тот мой, самый первый вопрос, никакой подмены понятий не было.
— Получается, ваш отец мог и меня увести туда же? — спросил я.
— Не думаю, что вы оба того захотели, — ответила она спокойно.
— А он отроду не насиловал чужой воли. Без этого проблема становится чисто теоретической и риторической.
Нет, правда, до чего же умело средневековые островитяне используют современный научный жаргон! Или, напротив, ту древнюю латинообразную терминологию, откуда растут ноги у современной?
Такой вот урок я получил от юного поколения. По счастью, поучений, схожих с теми, что давались на низлежащем уровне, я избежал: все недоросли были корректны до чрезвычайности, будто я был существом абсолютно бесполым.
Когда я во всех отношениях пришёл в себя, меня определили на место. Надо сказать, что приватность в Золотом Доме соблюдалась куда лучше, чем в других местах: покоец у меня был крошечный, в полторы комнаты и семь татами, но на двери была задвижка. Причём с внутренней стороны, что немаловажно.
Как видишь, я сделал по твоему желанию. Твоё мужское и супружеское целомудрие не нарушено, — сухо проговорил экзекутор, отлепляя меня от ложа.
— И впредь намереваюсь поступать так же: творить с тобой лишь то, чего ты по правде и по истине захотел. Чтобы научился отвечать за свои желания.
— Так ты не вымещал на мне свою обиду, а учил? — пролепетал я.
— Хотел бы последнего, — отозвался он с лёгкой угрюмостью. В здешнем освещении он не казался мне лучезарным купидоном первой встречи: щёки чуть впали, резче выделились скулы, рот словно провалился вглубь черепа. Вдобавок мы оба были в страдном поту и странного вида белесоватой плесени, словно младенцы только что из родимой матки; на краткий миг я всецело проникся нашим братством и отдался ему.
Тем временем Фируз одел меня в новое и такое нежное, что я едва почувствовал прикосновение ткани к распалённой коже. И его рук, когда он поднимал меня вверх по лестнице.
Там он сдал меня своим детям и приказал:
— Устройте Исидри-ини поудобнее и подкрепите его силы тем, чего он захочет. Он прошёл посвящение в жизнь и теперь ничуть не хуже любого из вас, хоть кое-кто успел завершить учебный курс. Так что не смейте бахвалиться перед ним своими прекрасными матерями, с кем я однажды переведался. Вернусь из сада — проверю.
Двум вещам я был несказанно рад: почтительному молчанию вокруг и тому, что меня отпаивали (и откармливали) от пережитого на античный манер — уложив на левую сторону тела. Остальное ныло куда сильнее.
И всё-таки после инициации, которой меня подвергли, я чувствовал куда большее, чем кайф. У меня открылось второе дыхание, как при непосильно долгом беге. Свалилась непосильная тяжесть, которую я волок по жизни, сам того не замечая.
Оттого я с живейшим интересом наблюдал за юношами и девушками, которые меня обихаживали: учтиво, но без малейшего подобострастия. Все они были рослые и по-разному, но очень хороши собой. Скорее всего, от местных жриц, может быть, и от симпатичных прихожанок, прикинул я. А вот с предполагаемым родителем — никакого сходства. Да полно, в самом ли деле наш хозяин был их родным отцом или я снова не так понял? Кажется, он был мастер двусмысленностей.
А ведь я сам говорю надвое, пришло мне на ум. Какой он мне хозяин? Глава семьи, владелец дома — ладно, пускай. Но реальной власти надо мной у него нет и не будет, пока я не позволю.
— А где Фируз-ини? — спросил я у девицы, которая держала передо мной фаянсовую миску с виноградом и плевательницу для косточек.
— Отец все эти дни в саду, насыщается, — проговорила она чуть недоумённо.
— Нынче много старцев и стариц, и многие хотят снять с себя смертную ношу ради жизни в Вечных Полях.
— Один на всех? — продолжил я наугад.
— Как хватает только. А вот ты, например… Как тебя зовут, чтобы не тыкать в тебя местоимением?
— Я ему помогать не умею и не имею права. И, кстати, ещё потому, что не родилась для истинного имени. Давно никто его не получал — оттого отец делает самое главное один. Ах, я ещё не ответила? Можете звать меня Мирримат, Миррой. А вам подходит, что мы вас зовём Исидри-ини?
— Отчего бы и нет, на родине меня звали примерно так же. А Мирра на моём языке значит «горечь благовонных курений».
Всё это было взлётом моей фантазии — и оттого меня вдруг осенило. Не один Фируз тут занимается словесной рокировкой. Он пьёт от стариков — как пил от меня, только до самого донца. Забирает смерть тогда, когда больше ничего в них и нет. Уводит из этого мира. Убивает. Когда он ответил на тот мой, самый первый вопрос, никакой подмены понятий не было.
— Получается, ваш отец мог и меня увести туда же? — спросил я.
— Не думаю, что вы оба того захотели, — ответила она спокойно.
— А он отроду не насиловал чужой воли. Без этого проблема становится чисто теоретической и риторической.
Нет, правда, до чего же умело средневековые островитяне используют современный научный жаргон! Или, напротив, ту древнюю латинообразную терминологию, откуда растут ноги у современной?
Такой вот урок я получил от юного поколения. По счастью, поучений, схожих с теми, что давались на низлежащем уровне, я избежал: все недоросли были корректны до чрезвычайности, будто я был существом абсолютно бесполым.
Когда я во всех отношениях пришёл в себя, меня определили на место. Надо сказать, что приватность в Золотом Доме соблюдалась куда лучше, чем в других местах: покоец у меня был крошечный, в полторы комнаты и семь татами, но на двери была задвижка. Причём с внутренней стороны, что немаловажно.
Страница 42 из 55
