Я думаю: любил он свой голос или ненавидел? Как-никак, этот голос принёс ему деньги и славу. Попробовал бы он заказывать по дюжине шлюх на зарплату сторожа, вроде моей.
Добавить в моё избранное
74 мин, 49 сек 12644
— Я ни секунды не сомневаюсь, что за очередным покушением на меня — на этот раз будущим — стоит вездесущее «Бюро» как было справедливо замечено, ритуальных услуг. Сколько себя помню, они пытались указывать мне, как жить.
— Но почему ты сразу подумал о Сорце?
— Те двое, в конце записи. Ты забыл, о чём они говорили? Они прямо отождествили себя с персонажами стрелялки, крутившейся у парня в голове. Простейший способ перекачки психической энергии, чтобы отправить в бой не свою, а чужую жизненную силу. Типичный приём выкормышей Сорцы. Доблестный экс-инквизитор вооружает своих подчинённых самопальными деревенскими заклинаниями, выпытанными у несчастных знахарок в Средние века, — Донасьен пренебрежительно усмехнулся и опустил ярко-чёрные, как у фарфоровой куклы, ресницы.
— Ничто не меняется. По-прежнему, как и столетия назад, кто-то скрывается от вечности в никому не нужной политике, а кто-то — в никому не понятных песнях…
Хрупкая полудетская рука наиграла команду: повтор записи.
«Круглый шлем с защитой от воды, камней и пыли надевается на голову. Все это — последние приготовления. Сейчас разводной отдаст приказание, и ему придется выйти навстречу обезумевшей от наркотиков и крови толпе…».
Сэм вышел тогда от этой парочки совершенно оглушённый. Они воспроизвели запись его собственных мыслей — то есть каких-то шумов, но картины сами так и текли перед глазами — как будто кто-то включил в его голове проектор — запись того самого видения, которое так поразило его. Видения смерти, быть может, — его и Донасьена. Но для них это, похоже, была всего лишь запись — ещё одна в бесконечном мире звуков.
Он сам не знал, как мог им всё рассказать. Избавиться наконец от своей тайны, позволить кому-то разделить бремя странного дара. Наверное, так случилось из-за того, что Донасьен, по своему обыкновению, молча сидел на очередной богемной вечеринке среди гомонящих спутников и улыбался, пристально глядя куда-то мимо всех своими невинными детскими глазами… Сэму стало жаль его, не столько его, сколько голос — неповторимый, неземной, — а ведь он всё решил для себя и приготовился встретить собственную смерть. Он не собирался ничего предпринимать — и вдруг взял и выложил всё. Признать правду — пусть невероятную — оказалось неожиданно просто. Наверное, дело в том, что Донасьен умел не только петь, но и слушать.
То видение будущего было первым. Прежде Сэму попадались лишь картины прошлого — чьи-то вспоминания, как открытки из незнакомых стран. Донасьен предположил, что Сэму открылось будущее неродившегося ребёнка, — и в самом деле, до сих пор эта версия подтверждалась. Сэм видел будущее при общении с беременной женщиной — не с каждой, но иногда. В тот первый раз он долго не мог доискаться причины — интервью с деловитой молодой журналисткой из какой-то восточноевропейской страны — девушка сама ещё не знала, что беременна, а Сэм решил, что сходит с ума. Позже Сомтоу разыскал девушку и устроил повторную встречу — видение повторилось. Её будущему ребёнку предстояло стать свидетелем их смерти… свидетелем? — по крайней мере, судя по голосам, которые Сэм расслышал… Но Донасьен только рассеянно улыбнулся и сказал:
— Мы это перезапишем.
«— Вы кто! — в кромешной тьме, в которой Михась вдруг оказался никак не удавалось разобрать откуда звучит голос.»
— Я — Гаррет! Мы…
— Вы из романа…«.»
А кто я сам?
Вопросы некстати врывались в сознание вместе с ритмом чужих жизней — и вот уже ты не экспериментатор, а подопытный.
«— Вот он, упырь беркутовский! Слышь, отбегался, красава! — заметив как Михась заметался по комнатушке, незнакомый голос добавил.»
— Тю, це ж он не видет«.»
Это я перезаписываю их? Или наоборот?
«— Не знаю, кто ты, но я тебя спешу обрадовать, — ты вскоре отгребешься.»
— Гаррет старался, чтобы его слова звучали громко и не претерпевали значительных искажений«.»
Или мой голос — тоже лишь инструмент… инструмент чего?
— Перезаписи?
Ему вспомнился отец Григорий. Вот кто поистине верил…
Верил в меня.
Может быть, Сэм прав — лучше умереть? И пусть ревнитель порядка Сорца верит, что победил непокорную музыку жизни с помощью своих марионеток…
Нет. Теперь уже ничего не вернёшь.
Видение разбивалось на множество отзвуков, исчезало в свете прозрачных зеркал, оно переставало быть будущим и становилось прошлым… Новый голос уже был там, звучал в чужом сознании — «Остальное импровизируй сам!».
Что, если однажды я перезапишу весь мир?
Донасьен в раздражении вдавил сигарету в пепельницу, оставил, остывающую, поверх других, безголовых, со сломанной шеей. Мысль-бумеранг, куда её ни отправляй, снова и снова возвращалась к Бюро. Тупые консерваторы, не верят в грандиозность идеи!
— Но почему ты сразу подумал о Сорце?
— Те двое, в конце записи. Ты забыл, о чём они говорили? Они прямо отождествили себя с персонажами стрелялки, крутившейся у парня в голове. Простейший способ перекачки психической энергии, чтобы отправить в бой не свою, а чужую жизненную силу. Типичный приём выкормышей Сорцы. Доблестный экс-инквизитор вооружает своих подчинённых самопальными деревенскими заклинаниями, выпытанными у несчастных знахарок в Средние века, — Донасьен пренебрежительно усмехнулся и опустил ярко-чёрные, как у фарфоровой куклы, ресницы.
— Ничто не меняется. По-прежнему, как и столетия назад, кто-то скрывается от вечности в никому не нужной политике, а кто-то — в никому не понятных песнях…
Хрупкая полудетская рука наиграла команду: повтор записи.
«Круглый шлем с защитой от воды, камней и пыли надевается на голову. Все это — последние приготовления. Сейчас разводной отдаст приказание, и ему придется выйти навстречу обезумевшей от наркотиков и крови толпе…».
Сэм вышел тогда от этой парочки совершенно оглушённый. Они воспроизвели запись его собственных мыслей — то есть каких-то шумов, но картины сами так и текли перед глазами — как будто кто-то включил в его голове проектор — запись того самого видения, которое так поразило его. Видения смерти, быть может, — его и Донасьена. Но для них это, похоже, была всего лишь запись — ещё одна в бесконечном мире звуков.
Он сам не знал, как мог им всё рассказать. Избавиться наконец от своей тайны, позволить кому-то разделить бремя странного дара. Наверное, так случилось из-за того, что Донасьен, по своему обыкновению, молча сидел на очередной богемной вечеринке среди гомонящих спутников и улыбался, пристально глядя куда-то мимо всех своими невинными детскими глазами… Сэму стало жаль его, не столько его, сколько голос — неповторимый, неземной, — а ведь он всё решил для себя и приготовился встретить собственную смерть. Он не собирался ничего предпринимать — и вдруг взял и выложил всё. Признать правду — пусть невероятную — оказалось неожиданно просто. Наверное, дело в том, что Донасьен умел не только петь, но и слушать.
То видение будущего было первым. Прежде Сэму попадались лишь картины прошлого — чьи-то вспоминания, как открытки из незнакомых стран. Донасьен предположил, что Сэму открылось будущее неродившегося ребёнка, — и в самом деле, до сих пор эта версия подтверждалась. Сэм видел будущее при общении с беременной женщиной — не с каждой, но иногда. В тот первый раз он долго не мог доискаться причины — интервью с деловитой молодой журналисткой из какой-то восточноевропейской страны — девушка сама ещё не знала, что беременна, а Сэм решил, что сходит с ума. Позже Сомтоу разыскал девушку и устроил повторную встречу — видение повторилось. Её будущему ребёнку предстояло стать свидетелем их смерти… свидетелем? — по крайней мере, судя по голосам, которые Сэм расслышал… Но Донасьен только рассеянно улыбнулся и сказал:
— Мы это перезапишем.
«— Вы кто! — в кромешной тьме, в которой Михась вдруг оказался никак не удавалось разобрать откуда звучит голос.»
— Я — Гаррет! Мы…
— Вы из романа…«.»
А кто я сам?
Вопросы некстати врывались в сознание вместе с ритмом чужих жизней — и вот уже ты не экспериментатор, а подопытный.
«— Вот он, упырь беркутовский! Слышь, отбегался, красава! — заметив как Михась заметался по комнатушке, незнакомый голос добавил.»
— Тю, це ж он не видет«.»
Это я перезаписываю их? Или наоборот?
«— Не знаю, кто ты, но я тебя спешу обрадовать, — ты вскоре отгребешься.»
— Гаррет старался, чтобы его слова звучали громко и не претерпевали значительных искажений«.»
Или мой голос — тоже лишь инструмент… инструмент чего?
— Перезаписи?
Ему вспомнился отец Григорий. Вот кто поистине верил…
Верил в меня.
Может быть, Сэм прав — лучше умереть? И пусть ревнитель порядка Сорца верит, что победил непокорную музыку жизни с помощью своих марионеток…
Нет. Теперь уже ничего не вернёшь.
Видение разбивалось на множество отзвуков, исчезало в свете прозрачных зеркал, оно переставало быть будущим и становилось прошлым… Новый голос уже был там, звучал в чужом сознании — «Остальное импровизируй сам!».
Что, если однажды я перезапишу весь мир?
Донасьен в раздражении вдавил сигарету в пепельницу, оставил, остывающую, поверх других, безголовых, со сломанной шеей. Мысль-бумеранг, куда её ни отправляй, снова и снова возвращалась к Бюро. Тупые консерваторы, не верят в грандиозность идеи!
Страница 10 из 22
