Доктор Ш. рассказывал мне когда-то…
Добавить в моё избранное
1 мин, 40 сек 16796
— У моей мамы в квартире домовые как-то начали бедокурить. Позвонила она мне однажды и говорит: «Захожу я в комнату, а чулки мои — посередь пола валяются!» Я ей:«Ты, видать, старая, сама их зацепила ногами и вытащила на середину. Пальцы-то кривые» — посмеялся вроде бы… Мама возражать не стала, но через несколько дней снова пожаловалась:«Деньги-то, которые я на хозяйство откладываю… Смотрю — разложены они на виду, а конверты — рядышком!»(Мама видит плоховато уже и потому пенсию сразу по конвертам распределяет: в каждый — купюры одного номинала). Я снова смеюсь:«Приготовила — и позабыла сама. Склероз старческий — не помнишь, что не убрала» — но сам уже призадумался. А еще позже мама и говорит:«Балует у меня…».
Я к ней в гости поехал. Посидели с ней, все спокойно поначалу было… Потом на кухне — грох! Что-то уронили, чем-то гремят… Мы — туда. А дверь кухонная закрыта. Я за ручку — дерг-дерг, но открыть не могу. Мама рядом сердится, говорит громко в сторону двери: «Это что за безобразие — меня, хозяйку, не впускать!» А за дверью — тишина. Я плечом навалился, руку в щель просунул… Короче, входим в кухню, смотрим — табуретки паровозиком выстроены. Дверь изнутри щеткой оказалась подперта, а к щетке — табуретки эти самые придвинуты. Мама мне:«Вот так-то… Балует, безобразник…» На том и попрощались.
Она-то всего этого не боялась. Знала, что вреда особого не будет. Серчала только, если домовые слишком уж расходились. Лишь однажды стало ей страшновато — когда с нее по ночам повадились одеяло стаскивать. Лежит она в темноте, а одеяло ползти начинает к ногам и через край постели — вниз, вниз… Мама сядет, прикрикнет — все стихает. Только ляжет и накроется — снова поползло…
А потом все разом стихло. Как отрезало.
— И… что же это было, а? — я перевел дух.
— Детва домовая. Наплодилась — и куролесила, пока не повзрослела. Так всегда бывает.
— А ты ее сам видел?
— Однажды. Краем глаза — сбоку по полу мелькнуло, словно клубочек пыльный…
Доктор Ш. близоруко помаргивал выпуклыми глазами. За балконной дверью в ночи что-то металлически звякнуло и прошуршало.
— Крыса, — успокоил меня доктор Ш.
— Повадилась по перилам гулять.
И он заварил еще чаю.
Я к ней в гости поехал. Посидели с ней, все спокойно поначалу было… Потом на кухне — грох! Что-то уронили, чем-то гремят… Мы — туда. А дверь кухонная закрыта. Я за ручку — дерг-дерг, но открыть не могу. Мама рядом сердится, говорит громко в сторону двери: «Это что за безобразие — меня, хозяйку, не впускать!» А за дверью — тишина. Я плечом навалился, руку в щель просунул… Короче, входим в кухню, смотрим — табуретки паровозиком выстроены. Дверь изнутри щеткой оказалась подперта, а к щетке — табуретки эти самые придвинуты. Мама мне:«Вот так-то… Балует, безобразник…» На том и попрощались.
Она-то всего этого не боялась. Знала, что вреда особого не будет. Серчала только, если домовые слишком уж расходились. Лишь однажды стало ей страшновато — когда с нее по ночам повадились одеяло стаскивать. Лежит она в темноте, а одеяло ползти начинает к ногам и через край постели — вниз, вниз… Мама сядет, прикрикнет — все стихает. Только ляжет и накроется — снова поползло…
А потом все разом стихло. Как отрезало.
— И… что же это было, а? — я перевел дух.
— Детва домовая. Наплодилась — и куролесила, пока не повзрослела. Так всегда бывает.
— А ты ее сам видел?
— Однажды. Краем глаза — сбоку по полу мелькнуло, словно клубочек пыльный…
Доктор Ш. близоруко помаргивал выпуклыми глазами. За балконной дверью в ночи что-то металлически звякнуло и прошуршало.
— Крыса, — успокоил меня доктор Ш.
— Повадилась по перилам гулять.
И он заварил еще чаю.
