Высота

Но, с другой стороны, такое насилие над натурой и телом будило чувство внутреннего сопротивления, которое вполне могло обернуться ненавистью.

— Отец, вы тоже когда-то покорялись Праву Крови?

— Да. Очень давно… и слишком часто.

— И где сейчас тот, кто… ставил на колени вас?

После долгого молчания отец посмотрел мне в глаза:

— Я выждал момент слабости и выпил его до дна… А потом едва не подох сам из-за проклятой связи.

Глава 7.

Взросление.

Говорить, что мой отец являлся настоящим монстром, было бы не совсем верно. Он имел свой, несколько отличительный от общественного, но все же кодекс чести, подчиненный, впрочем, его эгоизму. Барон часто был строг и даже жесток, но не получал от боли других удовольствия. Требуя от окружающих подчинения, он лишь руководствовался холодным расчетом и трезвым разумом, а не слепым самодурством. Жить с ним под одной крышей было бы тяжело для многих. Но не для меня. Даже после испытания Правом Крови.

Странно, но очень скоро я научился если не принимать, то понимать многие поступки и решения отца. Он, чувствуя это, в ответ ослабил давление. Я мог выбирать себе занятия по натуре, задавать множество вопросов, даже немного спорить, не вызывая при этом его гнева. Оказалось, что даже холодному и надменному барону Генриху фон Маеру нужен тот, кто будет рядом не только из года в год, но из столетия в столетие. Ведь жили вампиры долго, да только редко кто умирал собственной смертью — скорее становились жертвами себе подобных, свирепой толпы, вынужденного голода или собственного безумия. Особенно это относилось к одиночкам.

Я был единственным перерожденным сыном барона за последние сто восемьдесят лет. Один из немногочисленных его потомков мужского пола. Дочери вампиров не шли следами отцов. Никогда. И редко когда могли иметь собственных детей. К тому же, одаренные (или проклятые?) роковой красотой и гордыней, они нередко становились жертвами людской молвы или заканчивали свои короткие жизни на средневековых кострах.

Впрочем, у меня был предшественник. Тоже сын француженки. Но отец из-за молодости и неопытности не сумел справиться с ненасытностью новообращенного отпрыска. Тот сбежал и начал терроризировать несколько деревень. Вскоре его поймали взбешенные крестьяне и разорвали на части. В буквальном смысле. С тех пор барон не любил жить во Франции, но ему приходилось это делать время от времени — местные предприятия и склады, принося немалый доход, требовали периодического хозяйского надзора.

Вот, вроде бы и все, что могло служить оправданием и хотя бы немного пояснить поведение моего отца. Но то, что барон испытывал слабость к невинным девушкам, объяснялось просто — он был мерзавцем. Медленно опутывая, словно паук паутиной, выбранную жертву сетями обольщения, он утверждал над ней свою власть, а потом делал с безвольной красоткой все, что ему заблагорассудится. Понятно, что Агнис исключением не стала.

Вначале она скромно опускала головку при появлении барона, потом стала исподтишка на него поглядывать. Признаться, я, чувствуя собственную вину, несколько раз пытался предупредить девушку о нависшей опасности, но безрезультатно — то ли неумело это делал, то ли она не хотела внимать туманным намекам. Вскоре под пристальным взором отца Агнис начала смущаться и краснеть, а чашки на ее подносе — дребезжать и ходить ходуном. Загадочность и покровительственный тон хозяина одновременно притягивали и отталкивали бедняжку, а его надменная красота и сила покоряли девичье неискушенное сердце. В конце концов, Агнис по собственной воле оказалась в спальне барона, обменяв там свою честь и будущее на сумасшедшую ночь в его объятиях.

Нет, она не была после так уж несчастна. Пребывая на посту «домашней» любовницы отца более тринадцати лет, Агнис обрела ту изысканную и хрупкую красоту, которая свойственна бабочкам-однодневкам. Она так и не смогла забеременеть — думаю из-за частых кровопотерь во время любовных«нежностей» барона. Когда с годами с его стороны все же возникло некое подобие теплой привязанности, подушки в спальне перестали орошаться кровью, но было поздно — Агнис уже серьезно страдала малокровием, которое совместно с чахоткой тихо свело ее в могилу.

Но все эти печальные события для меня — пятнадцатилетнего парня — были еще тайной за семью печатями. Видя Агнис и отца рядом, я лишь чувствовал неладное, злился и клялся сам себе, что никогда в жизни не опущусь до подобного. В довершение ко всему смирение с собственной нелицеприятной вампирской сущностью и изменения в быстро взрослеющем теле доставляли мне столько душевных терзаний, что хотелось иногда забиться в темный угол и разрыдаться от бессилия. Но я не позволял себе подобной слабости. Пытаясь убежать от скверной реальности, я все свободное от охоты и сна время проводил в библиотеке, занимавшей отдельную комнату в особняке, а на любые попытки барона расшевелить меня или вывести в свет отвечал отказом.