Киваю с самым серьезным видом, хотя жутко хочется захихикать: Дашка вечно придумывает своим игрушкам дурацкие имена. Откуда только берет такие? Вот и потрепанный одноглазый медведь у нее — Хиллсли, розовый пластиковый пони — Абрук, а кудрявый щенок — Блумгейт.
Добавить в моё избранное
9 мин, 4 сек 11488
— Хиллсли хочет есть.
На мой вполне резонный вопрос, почему бы ей не назвать их по-человечески Васей, Петей, Бармаглотом или, на худой конец, Радугой и Бобиком, вразумительного ответа я так и не получила. То, что они сами представились ей подобным образом при знакомстве, было весьма интересной версией, которая при ближайшем рассмотрении все же не выдерживала никакой критики. Но во мне, как и во всякой наивной мамаше, все ж таки еще теплилась надежда на то, что дочурка решит открыть секрет возникновения столь необычных кличек.
А пока у нас проходило традиционное вечернее чаепитие: мы дружно сидели на крошечных стульчиках вокруг столика и прихлебывали воображаемый чай из пластмассовых чашечек. Последний глаз медведя болтался на ниточке, готовый в любой момент потеряться на просторах детской. В который раз я дала себе обещание, что «вот в ближайший выходной достану волшебную рукодельную коробочку — и все-все будет». Пора уже крестики на лбу рисовать.
Барсик, скотина такая, запрыгнул на стул с Хиллсли и начал целенаправленно точить об него когти. Дашка подтянула пижамные штаны и молча ринулась спасать своего любимца. Обняв взъерошенного медведя, она мрачно зыркнула на рыжего обидчика:
— Хиллсли хочет есть!
— А давай положим ему еще этих чудесных пирожных! — бодро предложила я, протягивая пустое блюдце.
— Ммммм… вкуснятина!
Для полноты ощущений я прикрыла глаза и изобразила из себя сытую и довольную родительницу. Номер не прошел — суровый ребенок, сдвинув брови, довел до сведения:
— Он ест мясо.
— Ну-у-у… — как-то слегка опешила я.
— Колбаска его устроит?
Глаз на ниточке презрительно дернулся, а Дашка пожала плечами:
— Какое ж в колбаске мясо? — она залезла под одеяло, положила Хиллсли рядом и зевнула.
— Он на охоту пойдет… ночью…
Мой утренний визг прогнал голубей с карниза, активировал сигнализацию в машинах под окнами и напомнил соседям, что кто рано встает… ну, все знают.
— Барсик, скотина такая! — орала я с комода.
Заспанная Дашка маленьким привидением замаячила в дверях спальни:
— Мам, ты чего?
— Не смотри! — материнский инстинкт пересилил врожденную брезгливость, и я ласточкой слетела на пол. Но не успела — моя пятилетняя дочь уже стояла у кровати и держала в руках дохлую мышь, которая и послужила причиной моего утреннего концерта.
— Брось эту гадость немедленно!
Дашка крепче сжала кулачок, и кишки из вспоротого мышиного брюшка кровавыми пузырями вспучились между детскими пальчиками.
— Брось, я сказала! — тошнотворный ком подкатил к горлу, а на ковре уже расползалось такое же бурое пятно, как и на подушке. Я присела на корточки и обняла ее:
— Доченька, пожалуйста…
Она подняла ясный взгляд, разжала пальцы и погладила меня по щеке ладошкой, оставляя липкий след:
— С добрым утром, — подобрала медведя, валяющегося в углу, и вышла из комнаты. Я сидела на полу, и очумело смотрела ей вслед.
Прошло три дня с момента побега Барсика с места преступления, а наглый котяра так и не соизволил появиться. Понял, гад, что за выходки с дохлыми мышами ничего хорошего, кроме тапком по заднице, ему не светит, и свалил. Ничего: жрать захочет — прибежит как миленький! Одними мышами сыт не будешь — там сплошные кости. И кишки…
При воспоминании о внутреннем содержании мышиного организма мой желудок снова взбунтовался. Никакого желания разделывать куриную тушку, купленную после работы, у меня не возникло. Но голод не тетка, а ужин никто не отменял, так что…
Я тупо уставилась на раковину, в которой должна была находиться курица. Раковина была пуста. Не то чтобы ее можно было назвать девственно-чистой, а меня — идиоткой, страдающей амнезией, так как кровавая полоса четко показывала последний путь бройлера из раковины, по полу и дальше — к выходу. Ну, зараза! Этот рыжий мешок с блохами решил меня совсем из себя вывести?
Следы похищения обрывались у двери детской. Вооружившись свернутой в трубочку газетой, я ворвалась в комнату, как отряд команчей. Барсика там не было. Дашка сидела на полу у кровати, скрестив ноги и тихо раскачиваясь взад вперед. Гелевый ночник с рыбками заполонил стены неясными тенями, невнятное бормотание заполняло собой пространство, нарастая, словно шорох прибоя.
— Даш, — она замерла. Я поежилась, все еще не решаясь переступить через порог.
— Даш… ты… чего сидишь в темноте?
Я нашарила на стене выключатель. Тени метнулись под кровать, комната приняла свой обычный вид. Я подошла к Дашке и уселась рядом с ней, по-турецки скрестив ноги. Ее худенькое личико в профиль казалось еще трогательней и печальней. Глаза были закрыты, а ресницы отбрасывали мягкую тень на щеки. Сердце защемило. Маленькая моя милая девочка! Так хочется все время быть рядом, прижимая к себе тоненькое тельце, баюкая и дыша в макушку.
На мой вполне резонный вопрос, почему бы ей не назвать их по-человечески Васей, Петей, Бармаглотом или, на худой конец, Радугой и Бобиком, вразумительного ответа я так и не получила. То, что они сами представились ей подобным образом при знакомстве, было весьма интересной версией, которая при ближайшем рассмотрении все же не выдерживала никакой критики. Но во мне, как и во всякой наивной мамаше, все ж таки еще теплилась надежда на то, что дочурка решит открыть секрет возникновения столь необычных кличек.
А пока у нас проходило традиционное вечернее чаепитие: мы дружно сидели на крошечных стульчиках вокруг столика и прихлебывали воображаемый чай из пластмассовых чашечек. Последний глаз медведя болтался на ниточке, готовый в любой момент потеряться на просторах детской. В который раз я дала себе обещание, что «вот в ближайший выходной достану волшебную рукодельную коробочку — и все-все будет». Пора уже крестики на лбу рисовать.
Барсик, скотина такая, запрыгнул на стул с Хиллсли и начал целенаправленно точить об него когти. Дашка подтянула пижамные штаны и молча ринулась спасать своего любимца. Обняв взъерошенного медведя, она мрачно зыркнула на рыжего обидчика:
— Хиллсли хочет есть!
— А давай положим ему еще этих чудесных пирожных! — бодро предложила я, протягивая пустое блюдце.
— Ммммм… вкуснятина!
Для полноты ощущений я прикрыла глаза и изобразила из себя сытую и довольную родительницу. Номер не прошел — суровый ребенок, сдвинув брови, довел до сведения:
— Он ест мясо.
— Ну-у-у… — как-то слегка опешила я.
— Колбаска его устроит?
Глаз на ниточке презрительно дернулся, а Дашка пожала плечами:
— Какое ж в колбаске мясо? — она залезла под одеяло, положила Хиллсли рядом и зевнула.
— Он на охоту пойдет… ночью…
Мой утренний визг прогнал голубей с карниза, активировал сигнализацию в машинах под окнами и напомнил соседям, что кто рано встает… ну, все знают.
— Барсик, скотина такая! — орала я с комода.
Заспанная Дашка маленьким привидением замаячила в дверях спальни:
— Мам, ты чего?
— Не смотри! — материнский инстинкт пересилил врожденную брезгливость, и я ласточкой слетела на пол. Но не успела — моя пятилетняя дочь уже стояла у кровати и держала в руках дохлую мышь, которая и послужила причиной моего утреннего концерта.
— Брось эту гадость немедленно!
Дашка крепче сжала кулачок, и кишки из вспоротого мышиного брюшка кровавыми пузырями вспучились между детскими пальчиками.
— Брось, я сказала! — тошнотворный ком подкатил к горлу, а на ковре уже расползалось такое же бурое пятно, как и на подушке. Я присела на корточки и обняла ее:
— Доченька, пожалуйста…
Она подняла ясный взгляд, разжала пальцы и погладила меня по щеке ладошкой, оставляя липкий след:
— С добрым утром, — подобрала медведя, валяющегося в углу, и вышла из комнаты. Я сидела на полу, и очумело смотрела ей вслед.
Прошло три дня с момента побега Барсика с места преступления, а наглый котяра так и не соизволил появиться. Понял, гад, что за выходки с дохлыми мышами ничего хорошего, кроме тапком по заднице, ему не светит, и свалил. Ничего: жрать захочет — прибежит как миленький! Одними мышами сыт не будешь — там сплошные кости. И кишки…
При воспоминании о внутреннем содержании мышиного организма мой желудок снова взбунтовался. Никакого желания разделывать куриную тушку, купленную после работы, у меня не возникло. Но голод не тетка, а ужин никто не отменял, так что…
Я тупо уставилась на раковину, в которой должна была находиться курица. Раковина была пуста. Не то чтобы ее можно было назвать девственно-чистой, а меня — идиоткой, страдающей амнезией, так как кровавая полоса четко показывала последний путь бройлера из раковины, по полу и дальше — к выходу. Ну, зараза! Этот рыжий мешок с блохами решил меня совсем из себя вывести?
Следы похищения обрывались у двери детской. Вооружившись свернутой в трубочку газетой, я ворвалась в комнату, как отряд команчей. Барсика там не было. Дашка сидела на полу у кровати, скрестив ноги и тихо раскачиваясь взад вперед. Гелевый ночник с рыбками заполонил стены неясными тенями, невнятное бормотание заполняло собой пространство, нарастая, словно шорох прибоя.
— Даш, — она замерла. Я поежилась, все еще не решаясь переступить через порог.
— Даш… ты… чего сидишь в темноте?
Я нашарила на стене выключатель. Тени метнулись под кровать, комната приняла свой обычный вид. Я подошла к Дашке и уселась рядом с ней, по-турецки скрестив ноги. Ее худенькое личико в профиль казалось еще трогательней и печальней. Глаза были закрыты, а ресницы отбрасывали мягкую тень на щеки. Сердце защемило. Маленькая моя милая девочка! Так хочется все время быть рядом, прижимая к себе тоненькое тельце, баюкая и дыша в макушку.
Страница 1 из 3
