1886 год

Я налил Питерсу чашку на две трети, чтобы он не расплескал шоколад, если тремор не прекратится, и положил бисквиты с кремом на тарелку ему и себе. Себе, конечно, тоже чашку не долил, чтобы не выглядело странно.

— Глен варит шоколад на сливках и с корицей, это очень вкусно. От одного запаха начинаешь урчать от удовольствия, — сказал я, усаживаясь в кресло поудобнее.

Питерс как-то вяло смотрел на свою чашку. Бедняга, мы с ним в чем-то похожи. Вот и он от переживаний почувствовал себя дурно.

— Можно я закурю, сэр? — спросил он.

— Конечно курите. Мне нравится запах табака, кстати. Привык, наверное, с детства — наш отец курил. А уж Шерлок курит столько… сами знаете. Доктор говорит — иногда у них в гостиной вытянутой руки не видно из-за дыма.

— Трубка пахнет иначе. — Питерс достал папиросы и спички. — Вы знаете, я все-таки сделал еще один портрет в альбом, но не решился вам его принести. Может, зря…

Значит, он нарисовал нашего с Шерлоком отца. Я никогда не объяснял Питерсу, почему не люблю вспоминать о нем. Пришлось рассказать, пусть и общих чертах.

— Вы зря считаете, что внешне очень похожи на него, — заметил маэстро. — Похожи, конечно, но вовсе не копия. Вы увидите разницу, когда посмотрите на рисунок. Вроде бы и глаза те же, и черты, а совсем другой человек.

— Спасибо, Питерс. Я… очень надеюсь, что и Шерлок видит, что мы не одинаковые с отцом. Он до сих пор иногда… нервно реагирует на это. В детстве я любил отца. Потом жалел. Потом пытался убедить, что он не прав по отношению к Шерлоку. Хуже всего было то, что отец никогда не переставал любить меня. А я так его и не простил, даже после его смерти. Вот такой у нас… скелет в шкафу.

— Просите, сэр, а не получается, что вы не можете простить отца и поэтому по привычке жалеете брата, как ребенка? — Питерс затушил окурок и взял чашку. Руки у него уже не дрожали.

— Не думаю. Наш разрыв произошел, когда Шерлок был уже почти взрослым. И я не жалею брата сейчас, что теперь жалеть-то? У него, слава богу, все хорошо: он здоров, счастлив, его любят, он любит, у него есть друзья, профессия, которая ему интересна. Я волнуюсь за него, правда. Но это вряд ли изменится с возрастом. Просто я его люблю. Он ведь тоже волнуется за меня, хоть я и старше на семь лет.

— Ничего нет странного, что он волнуется, — заметил Питерс и внезапно спросил: — Вы покажете мистеру Грею рисунки?

— Конечно, сегодня же!

Разговор перешел в светское русло. Питерс все беспокоился, что собеседник из него неважный — будь передо мной другой человек, я бы сказал, что он намерено скромничает и набивает себе цену, но маэстро всегда говорил то, что думал. Он напрасно считал себя скучным. Правда, мы не обошлись без обмена комплиментами, который почему-то всегда присутствовал в наших беседах. Я уже не мог определить: только ли Питерсу необходимо чужое одобрение, а может, и мне тоже?

Мы отдали дань булочкам с корицей, и Питерс высказал предположение, что именно они висели на райском древе, а вовсе не яблоки. Потом разговор скакнул к греческим мифам, и Питерс замечательно остроумно поддерживал беседу. Он так оживился, его голос зазвучал ровно и мелодично, а лицо явило всю свою привлекательность, и все же в его глазах сохранялось немного просительное, я бы сказал, «собачье» выражение.

Мы обсудили своих «любимцев». Мне всегда нравился Хирон — наставник Геракла, а Питерс оказался неравнодушен к Аиду, который казался ему наиболее адекватным из всего Кронидова потомства.

Воспоминание об античности заставило меня задать закономерный вопрос:

— Вы никогда не рисовали греческих богов?

— В Академии рисовал — куда от них денешься? — усмехнулся Питерс. — Греки вообще ничего не понимали в человеческой индивидуальности. У них же все боги совершенно на одно лицо. Что в архаике, что в классике.

— Да ведь это от вас зависит, от художников! Конечно, скульптура как образец… но почему не создать им новые лица? А напишите Хирона? Сюда, в клуб, а? В кленовую гостиную. Оформим официальный заказ… Грей вам покажет: там место для большого полотна напротив зеркала.

Питерс рассмеялся:

— А потом в кленовую гостиную уже никто не войдет.

— Вот уж нет, у нас там собирается обычно «молодежь», они не захотят прослыть ретроградами. Но у меня есть немного хулиганская идея. Напишите Хирона с меня? Ну, не тело, конечно, а голову только. Такой мудрый кентавр-учитель… я представляю реакцию членов клуба. Да они будут бороться за кресла в кленовой зале!

— А почему бы и не тело, сэр? Нет, я вовсе не прошу вас позировать мне обнаженным до пояса, я примерно и так представляю пропорции.

— Пропорции… — смешался я, — ну, у кентавра-то… хм… Но в самой идее что-то есть, не так ли? С одной стороны, обнаженный учредитель клуба… а с другой — ничего же не увидеть толком. Кентавр он и есть кентавр.

— У кентавра сильный торс, у его лошадиной части тоже все в порядке с пропорциями, — фыркнул Питерс. — Кентавры явно не были какими-нибудь арабскими скакунами — сильные кони, наподобие бельгийских. Какой масти вас писать, сэр?

Я расхохотался.