1886 год

Мастерская Питерса мне была знакома: шеф как-то раз посылал меня к художнику с небольшим поручением. Конечно, мистер Холмс мог бы ограничиться письмом или телеграммой, но, вероятно, он хотел, чтобы я познакомился с живописью Питерса. Картины мне понравились, несмотря на всю их необычность. На этот раз я не собирался сразу же уходить, к тому же за мной был еще долг за рисунок, и я решил сделать художнику приятный сюрприз, помня о его любви к кофе.

Питерс встретил меня с непроницаемым лицом, но мне показалось, что он немного волнуется. Я положил на стол пакетик со специями, повернулся к картине и замер. Кентавр стоял у дерева на берегу моря, было ощущение — хотя, возможно, только у меня — что от него буквально исходит свет. Кентавр был частью пейзажа, словно рожденный этим морем и лесом, и при этом он давно стоял тут один, без единой живой души. И сам не мог понять, хорошо ему от этого или плохо. И лицо — лицо явно принадлежало шефу, я представил себе реакцию членов клуба и выдохнул.

— Вот это да… — только и смог сказать я.

Питерс с облегчением рассмеялся.

— Это лучшая оценка, мистер Грей. Мистер Холмс, конечно, большой хулиган — такое полотно заказал.

— Вам ведь он нравится? Мой шеф? — настороженно спросил я.

— Да, прекрасный человек, — немного загадочно улыбнулся Питерс.

— Слушайте, я сейчас впервые подумал — как хорошо, что в клубе не бывает женщин!

— А это разве может считаться гарантией безопасно… кхм… Он ведь вам нравится? Ваш шеф?

Питерс подошел ко мне и встал рядом, сунув руки в карман рабочей блузы.

— Он всем нравится, — ответил я, надеясь, что не краснею. — Но женщины смотрят… не туда.

— И куда смотрят женщины, мистер Грей?

— Вот только не говорите мне, что вы не в курсе, куда смотрят женщины, видя обнаженного… кентавра! А взгляд — точно как у шефа, ну надо же… Нет, на самом деле, это и обликом он, даром что кентавр… Ну тело тоже красивое, ничего не могу сказать. Похудевшее, правда. Вы любите лошадей?

Питерс расхохотался.

— Боже, какой переход! Я, кстати, не в курсе, куда смотрят женщины.

Я с удивлением посмотрел на художника. Что он имеет в виду? Непохоже, чтобы он поглядывал на мужчин. Вообще не в курсе? Ну, так не бывает.

— Для неосведомленного человека вы слишком хорошо передаете то, что они видят… и чувствуют. В этом кентавре света больше, чем во всем лесу.

Я заметил, что иногда взгляд Питерса терял отсутствующее выражение, и в нем появлялась не проницательность, а добродушная внимательность, приправленная легкой иронией.

— Мистер Грей, есть тело и… есть тело, — сказал он. — Есть объект эстетического любования — и есть объект влечения. Это кентавр далек и от того, и от другого. Его тело выражает его эмоции — и только.

— Эстетически он совершенно безупречен. Возможно, для вас это не комплимент, но он тут совершенно реальный. Кентавр, проводивший учеников в дальний путь…

— Почему же не комплимент? — удивился Питерс. — Что может приятнее для художника, чем признание образа, им созданного, эстетически безупречным? Посидите у меня, мистер Грей, выпьем кофе.

— С удовольствием! Давайте я сварю? Я принес специи. Сравним вкусы?

— Проходите, тут у меня что-то вроде кофейни, — Питерс открыл дверь в соседнюю комнату. — Варю, как видите, в спиртовом чайнике. Вообще я в некоторой растерянности. По-хорошему, мне бы переехать, но я держусь за эту мастерскую из-за голландской печки. Совсем холодно в мастерской быть не должно, но и камины для картин совершенно губительны из-за угольной копоти.

Я огляделся. «Кухонька» была маленькая, но опрятная, уютная даже. Все под рукой. Я занялся кофе.

— Ну, в этом районе есть своя прелесть. Наверное, и натурщиков тут находить проще? — говорил я, колдуя над чайником. — Переезжать, когда столько картин… Потом, тут так много света… даже не знаю. У вас уютно в мастерской. И как-то… спокойно. Доктор Уотсон считает, что ваши картины не реалистичны… он не прав. На мой взгляд, вы вполне себе реалист, просто вы реалист, которому в чем-то не очень повезло в детстве. Не знаю, в чем, но это мое ощущение от картин — именно от живописи, в рисунках такого нет.

Питерс меж тем накрывал на столике в мастерской. Из буфета на кухне он достал домашнее печенье.

— У вас есть мать и сестра, мне говорили, — заметил я.

— Да, есть. Мама не одобряет этот район, хотя здесь пограничная территория. Вы замечали, что в Лондоне много таких мест: вроде бы идешь по вполне приличной улице, а сделаешь шаг на соседнюю — и как в другой мир попал?

Я налил кофе в чашки, и мы уселись на диване. Питерс попробовал кофе.

— О! Снимаю шляпу перед мастером, мистер Грей. Рецептом не поделитесь?

— Исключительно с вами, — кивнул я, — при условии, что вы никогда никому его не передадите. Я дал слово автору рецепта, что никто никогда не узнает его от меня. Но вам я отказать не могу. Но прошу всерьез — не передавайте его никому.

Я записал рецепт на листке стенографического блокнота, вырвал и отдал Питерсу.