1887 год

Даже выходные. Я немного нервно рассмеялся — нет, я далеко не бездельник, но мне всегда казалось, что брат себя слишком изнуряет работой.

— А где же именно тебя встречать? — спросил я, прикинувшись темным провинциалом.

— Подходи к Букингемскому дворцу. Я либо там, либо на Даунинг-стрит. Завтра расскажу тебе о некоторых своих идеях по работе, а сейчас будем укладываться спать, мой дорогой. У нас впереди семьдесят четыре дня вместе.

Колеса вагона со скрежетом остановились.

— Приехали, кажется, — заметил Уотсон, посмотрев в окно.

— Да, уже Челтнем.

То ли я погрузился в воспоминания настолько, что потерял счет времени, то ли, по примеру Уотсона, даже вздремнул.

Мы вышли на перрон. Оттуда, наняв коляску, я хотел было прямиком ехать к Серебряным Ивам — так называлось наше старое имение, — но в последний момент струсил и велел заехать в Чоппи, деревушку неподалеку. Там находилась гостиница, впрочем, назвать ее так можно было только очень условно — три комнаты и столовая внизу. Но ведь где-то Майкрофт должен был ночевать, если приехал вечером? В гостинице брата не было, не нашли мы и коляски. Хозяйка, которая, конечно, видела меня ребенком, но не могла узнать через столько лет, сказала, что никто вчера не приезжал. Мы все-таки сняли комнату и оставили вещи.

— Как это странно, Уотсон, вам не кажется? — сказал я, когда мы вышли на деревенскую улицу. — Я могу найти любого преступника, любые улики — и не могу понять, как искать собственного брата, которого знаю едва ли не лучше, чем всех остальных людей в мире. Поедем в имение?

— Может быть, стоит заглянуть на кладбище? — предложил Уотсон. — Уж сторож должен заметить, навещал ли кто-то могилы ваших родителей?

— Не хочу! — вырвалось у меня. Уотсон взглянул укоризненно, и мне стало стыдно. — Я там не был много лет. И в детстве тоже не любил кладбище. Я и семейных могил не найду, — это уже прозвучало совсем нелепо. — И там теперь похоронены не только мама с бабушкой, — добавил я совсем тихо.

— Милый мой, но ведь он был вашим отцом, — это прозвучало как тихий упрек. — Хотите, я один схожу и узнаю?

Я чуть было не кивнул, но…

— Если Майкрофт вдруг там, а вы придете один, он уже точно никогда в жизни не будет воспринимать меня как состоявшегося человека. Пойдемте вместе, тут меньше мили, но проехать невозможно — если ничего не изменилось, — надо идти пешком. Как ваша нога, дорогой мой?

— Ничего. Погода хорошая, сухо. Так что ноге ничего не будет, — бодро ответил Уотсон.

Церковь находилась ближе к окраине деревни, а рядом с ней и кладбище — довольно обширное. Сторожа на месте не оказалось, и нам пришлось плутать по тропинкам, ориентируясь на даты, высеченные на надгробиях. Я все больше нервничал.

— Не могу вспомнить, где это. О господи… — пробормотал я, останавливаясь между надгробий.

— Это было давно, тут многое изменилось. — Уотсон взял меня под руку. — Судя по датам смерти вот на этой плите, мы где-то неподалеку. И потом, ваши могилы должны отличаться от остальных.

Мы продвинулись еще немного вперед.

— Там что-то красное лежит, видите?

Я посмотрел в указанном направлении.

— Да. Это тут.

Белая плита, совершенно чистая, даже влажная, кажется. Ни мха, ни травы вокруг, ни мусора, как по всему кладбищу. Даже если бы на ней не лежала роза, с капельками воды на лепестках, я понял бы, что кто-то недавно побывал тут. Бабушкина могила тоже была убрана. И могила отца. Почему-то я очень боялся, что на ней окажется мусор. Но Майкрофт… Я перевел дыхание.

— Эта белая плита — тут лежит мама. Слева бабушка, справа, конечно, отец. Я не был на его похоронах, но он всегда хотел лежать тут, я часто слышал это от него.

Уотсон наклонился к цветку.

— Почему на нем роса? В этой части кладбища солнечные лучи должны были падать на могилы только к вечеру. Майкрофт был здесь ночью?

Я кивнул. В голове вертелась нелепая на кладбище и вообще в этих обстоятельствах мысль, что Уотсон вечно в своих рассказах пишет о себе как об очень ненаблюдательном человеке, а между тем он отлично замечает мелочи и делает выводы.

— Приехал, наверное, затемно и пошел сюда, — сказал я. — Но ушел только утром. Не мог же он делать все это в темноте. Он был тут и ушел, пойдемте и мы.

Выходя с кладбища, я не стал оборачиваться, но, проходя мимо церкви, взял Джона за руку.

— Даже если он уже уехал и мы разминулись, я не жалею, что побывал здесь.

Уотсон кивнул. Он хмурился — не потому, что сердился. Так он обычно хмурился, когда чувствовал боль.

— Нога? — спросил я.

— Нет, голова разболелась.

Уотсон оперся о мое плечо. Я вполне мог себе представить, о чем он думает сейчас. Наверняка о Майкрофте, который провел у могил всю ночь.

— Наверное, он пошел к дому, а может быть, к реке, — предположил Джон. — Он мне рассказывал о вашей иве. Вы идите, поищите его, а я пойду в гостиницу.

— Я провожу вас, пойдемте, дорогой. Имение в той стороне, я потом пройду по тропинке напрямик.