Фандом: Гарри Поттер. Как и вся страна, средняя школа имени космонавта-героя Юрия Хогвартова города Советска празднует 23 февраля.
29 мин, 14 сек 6275
— Смотри на меня, гаденыш! — выкрикнул он, сжимая руки на горле Генри. — Смотри же на меня, черт бы тебя побрал! — но голова Генри болталась, как у марионетки с порванными ниточками, и Кольхаун в отчаянии ударил его ладонью по лицу. — Смотри на меня… — простонал Кассий, из последних сил вбиваясь в разорванный анус Генри. — Посмотри на меня, пожалуйста, Генри, мой мальчик… Мой маленький… Только мой! — Кассий рухнул на неподвижное тело юноши, уткнувшись в его шею и продолжая сжимать ее так, словно лишь в этом было его спасение. В последний раз толкнувшись во влажную плоть, он застонал с рыданием, излился где-то глубоко внутри Генри и медленно вынул из него запачканный кровью член.
Некоторое время Кольхаун лежал, переводя дыхание. Он ощущал страшную слабость во всем теле; оргазм не принес удовлетворения — лишь усталость, пустоту и разочарование. Юноша под ним оставался неподвижным; когда Кассий наконец нашел в себе силы поднять голову и посмотреть на Генри, он увидел, что тот лежит, глядя в потолок остановившимся взглядом. Его губы были приоткрыты, и Кассий, чувствуя, как всё в нем трепещет от отчаянной нежности, притянул Генри к себе и поцеловал его.
Губы Генри были влажными и холодными. Кассий долго целовал их, не в силах оторваться; он смаковал каждую губку, покусывал, проводил по губам языком, стремясь навсегда запечатлеть в своей памяти их вкус… И только потом, когда Кассий наконец нехотя отстранился и снова с нежностью посмотрел на влажное от слез лицо Генри, он заметил, что его любимый не дышит.
Кассий недоуменно нахмурился, еще не до конца осознав, что произошло; его взгляд метнулся к шее Генри, на которой темнели следы его пальцев…
— Господь милосердный, — прошептал Кассий, всё еще не веря. — Нет, о Боже, нет, нет… Генри! Генри, очнись… Очнись, мой хороший… Мой славный малыш… — он прижал бездыханное тело Генри к себе и зачем-то принялся судорожно гладить его по волосам, укачивая его в объятиях. — Я больше никогда не сделаю тебе больно… Обещаю, мой сладкий, — больше никогда… Посмотри же на меня, пожалуйста… Я не хотел обижать тебя, я просто… просто хотел, чтобы ты любил меня. Меня — а не какого-то грязного мустангера… Почему ты так поступаешь со мной, Генри? Я так люблю тебя… Так тебя люблю… Я всегда… буду тебя любить.
Вздрагивая от слез, Кассий бережно уложил мертвого юношу на постель, прикасаясь к нему так, словно боялся причинить боль его израненному телу. Он осторожно снял с Генри остатки одежды и застыл на несколько мгновений, восхищенно любуясь хрупким телом.
— Ты такой красивый у меня, Генри, — прошептал Кассий, благоговейно проводя ладонью по золотистой коже юноши. — Позволь мне… сделать тебе хорошо… Тебе понравится, вот увидишь… Я буду очень нежным… Очень ласковым… Я не сделаю тебе больно, поверь мне… Я ведь так люблю тебя. — Кассий склонился к посиневшим губам мертвого юноши и, дрожа от желания и бесконечной нежности, впился в них страстным долгим поцелуем.
Снейпиков с шумом захлопнул журнал. Ученики вздрогнули и еще ниже склонились над своими конспектами, изображая усердие, но Север Анатольевич вдруг выкрикнул:
— Что вы тут сидите?! Идите в актовый зал на концерт!
Концерт был назначен на двенадцать, а сейчас не было и половины девятого, но ученики, не искушая судьбу, повскакивали с мест, быстро собрали свои портфели и поторопились выйти из класса, опасаясь, что Снейпиков, который сегодня казался особенно нервным, выкинет еще что-нибудь этакое. Герминэ, чувствовавшая себя Штирлицем и радисткой Кэт одновременно, тоже двинулась к выходу из класса, почти физически ощущая на себе сверлящий взгляд Снейпикова. Весь урок она думала, не остались ли ее отпечатки пальцев на листочках, а даже если и не остались — не догадается ли Снейпиков, что это она подложила листочки? — ведь именно Герминэ, как староста, всегда приносила журнал на учительский стол!
До спасительного выхода из класса оставалась всего пара шагов, когда Снейпиков окликнул ее:
— Гренджирян! Почему вы…
Сердце Герминэ ушло в пятки; оборачиваясь, она уже была готова потерять сознание, но Снейпиков закончил фразу:
— … не забрали журнал? Возьмите его и отнесите в учительскую.
На ватных ногах Герминэ подошла к Снейпикову, молча взяла журнал, стараясь не поднимать взгляд (потому что боялась, что Снейпиков по глазам обо всем догадается) и, не помня как, вышла из класса. Уже перед учительской она начала лихорадочно пролистывать журнал, но розовых листочков в нем не было ))), и Герминэ в ужасе поняла, что Снейпиков оставил их себе. Что он собирается с ними делать? Отнести их Минерве Ибрагимовне? Показать родителям Герминэ? Зачитать на линейке?! Герминэ, обессилев от всех этих потрясений, прислонилась к стене.
Из оцепенения ее вывел голос Гарика:
— Герминэ, а почему ты не идешь в актовый зал? Без тебя не могут начать репетицию — ты же первый куплет «У деревни Крюково» поешь! Все уже собрались, только тебя и Ромки нет.
— А где Ромка? — рассеянно спросила Герминэ.
Некоторое время Кольхаун лежал, переводя дыхание. Он ощущал страшную слабость во всем теле; оргазм не принес удовлетворения — лишь усталость, пустоту и разочарование. Юноша под ним оставался неподвижным; когда Кассий наконец нашел в себе силы поднять голову и посмотреть на Генри, он увидел, что тот лежит, глядя в потолок остановившимся взглядом. Его губы были приоткрыты, и Кассий, чувствуя, как всё в нем трепещет от отчаянной нежности, притянул Генри к себе и поцеловал его.
Губы Генри были влажными и холодными. Кассий долго целовал их, не в силах оторваться; он смаковал каждую губку, покусывал, проводил по губам языком, стремясь навсегда запечатлеть в своей памяти их вкус… И только потом, когда Кассий наконец нехотя отстранился и снова с нежностью посмотрел на влажное от слез лицо Генри, он заметил, что его любимый не дышит.
Кассий недоуменно нахмурился, еще не до конца осознав, что произошло; его взгляд метнулся к шее Генри, на которой темнели следы его пальцев…
— Господь милосердный, — прошептал Кассий, всё еще не веря. — Нет, о Боже, нет, нет… Генри! Генри, очнись… Очнись, мой хороший… Мой славный малыш… — он прижал бездыханное тело Генри к себе и зачем-то принялся судорожно гладить его по волосам, укачивая его в объятиях. — Я больше никогда не сделаю тебе больно… Обещаю, мой сладкий, — больше никогда… Посмотри же на меня, пожалуйста… Я не хотел обижать тебя, я просто… просто хотел, чтобы ты любил меня. Меня — а не какого-то грязного мустангера… Почему ты так поступаешь со мной, Генри? Я так люблю тебя… Так тебя люблю… Я всегда… буду тебя любить.
Вздрагивая от слез, Кассий бережно уложил мертвого юношу на постель, прикасаясь к нему так, словно боялся причинить боль его израненному телу. Он осторожно снял с Генри остатки одежды и застыл на несколько мгновений, восхищенно любуясь хрупким телом.
— Ты такой красивый у меня, Генри, — прошептал Кассий, благоговейно проводя ладонью по золотистой коже юноши. — Позволь мне… сделать тебе хорошо… Тебе понравится, вот увидишь… Я буду очень нежным… Очень ласковым… Я не сделаю тебе больно, поверь мне… Я ведь так люблю тебя. — Кассий склонился к посиневшим губам мертвого юноши и, дрожа от желания и бесконечной нежности, впился в них страстным долгим поцелуем.
Снейпиков с шумом захлопнул журнал. Ученики вздрогнули и еще ниже склонились над своими конспектами, изображая усердие, но Север Анатольевич вдруг выкрикнул:
— Что вы тут сидите?! Идите в актовый зал на концерт!
Концерт был назначен на двенадцать, а сейчас не было и половины девятого, но ученики, не искушая судьбу, повскакивали с мест, быстро собрали свои портфели и поторопились выйти из класса, опасаясь, что Снейпиков, который сегодня казался особенно нервным, выкинет еще что-нибудь этакое. Герминэ, чувствовавшая себя Штирлицем и радисткой Кэт одновременно, тоже двинулась к выходу из класса, почти физически ощущая на себе сверлящий взгляд Снейпикова. Весь урок она думала, не остались ли ее отпечатки пальцев на листочках, а даже если и не остались — не догадается ли Снейпиков, что это она подложила листочки? — ведь именно Герминэ, как староста, всегда приносила журнал на учительский стол!
До спасительного выхода из класса оставалась всего пара шагов, когда Снейпиков окликнул ее:
— Гренджирян! Почему вы…
Сердце Герминэ ушло в пятки; оборачиваясь, она уже была готова потерять сознание, но Снейпиков закончил фразу:
— … не забрали журнал? Возьмите его и отнесите в учительскую.
На ватных ногах Герминэ подошла к Снейпикову, молча взяла журнал, стараясь не поднимать взгляд (потому что боялась, что Снейпиков по глазам обо всем догадается) и, не помня как, вышла из класса. Уже перед учительской она начала лихорадочно пролистывать журнал, но розовых листочков в нем не было ))), и Герминэ в ужасе поняла, что Снейпиков оставил их себе. Что он собирается с ними делать? Отнести их Минерве Ибрагимовне? Показать родителям Герминэ? Зачитать на линейке?! Герминэ, обессилев от всех этих потрясений, прислонилась к стене.
Из оцепенения ее вывел голос Гарика:
— Герминэ, а почему ты не идешь в актовый зал? Без тебя не могут начать репетицию — ты же первый куплет «У деревни Крюково» поешь! Все уже собрались, только тебя и Ромки нет.
— А где Ромка? — рассеянно спросила Герминэ.
Страница 7 из 9
