8 Марта

Ромка подошел к окну, порылся в сумке, пошуршал целлофановым пакетом и, сопя, зачавкал. Герминэ не слушала Ромкину возню: в мыслях она уже была далеко, вспоминая судьбоносную встречу со своим принцем в растянутых бриджах. Теперь всё, что было связано с необыкновенным Сережей Снейпиковым, казалось Герминэ по-настоящему волшебным и романтичным: и испанская кровь, и занятия фехтованием (привет благородному Атосу!), и загадочное судно, которое Сережа зачем-то должен был принести своей маме… Город Советск был сухопутным городом, и Герминэ видела судно только один раз в жизни, когда в шестом классе ходила в гости к Давиду Малфоядзе на День Рождения: ее воображение поразила прекрасная модель парусника, стоявшая на столе в кабинете Люци Вахтанговича. Гордый Давидик завел одноклассников в кабинет, чтобы похвастаться судном, которое «папе подарили на День Рождения друзья из Болгарии», и никому, кроме Герминэ, не разрешил его потрогать. Герминэ бережно погладила шелковистые паруса и стройный корпус судна и сразу вспомнила романтичный фильм про Ассоль и отважного красавца Грэя. Но теперь Герминэ не сомневалась, что судно Снейпиковых еще красивее, чем у Малфоядзе — ведь мама ей рассказывала, что у Снейпиковых всё было самое лучшее…

От мечтаний ее отвлек Ромка.

— Герминэ, я уже всё съел, — прогундосил он. — Вкусные были пирожки, особенно с капустой. Тебе отдать пакет? — Ромка протянул Герминэ жирный, пахнущий жареным пакет.

Герминэ брезгливо отшатнулась.

— Фу, Ромка! Выкинь его в урну!

— А моя мама стирает целлофановые пакеты, — заметил Ромка, с сожалением глядя на пакет. — С хозяйственным мылом… Можно я его домой заберу? Дай мне портфель, я его туда засуну.

Герминэ встала с Ромкиного портфеля и, разминая ноги, посмотрела на часики. Восьмой урок заканчивался, ждать уже не было смысла. Она взяла с подоконника сумку, бросила прощальный взгляд на дверь с табличкой «НВП» и неловко поковыляла домой, жалея, что, как оказалось, зря целый день мучилась в этих дурацких туфлях на платформе. Ромка, благодарный за пирожки, поплелся было за ней, но Герминэ, повернув у ворот школы в свою сторону, велела Ромке идти домой.

Ее настроение было безнадежно испорчено: мало того, что Герминэ прождала Снейпикова целых восемь уроков, а он, вероломный, не пришел, так еще и после бесконечной ходьбы в неудобных туфлях вверх-вниз по школьным кабинетам страшно болели ноги — жаль, что нельзя было разуться и идти босиком. Герминэ решила вернуться домой через сквер: она настолько устала, что ее не пугала даже перспектива встретить несчастного Долбика.

Герминэ повезло — Долбик ей не встретился, но она не успела порадоваться этой удаче: подходя к дому, Герминэ уже издалека увидела необычное скопление людей у своего подъезда. Встревожившись, она прибавила шаг, на какое-то время даже забыв про натертые пятки.

У входа в подъезд, рядом с коричневой деревянной дверью, краснело что-то продолговатое; подойдя поближе, Герминэ к своему ужасу поняла, что это — обтянутая красной тканью крышка гроба. Рядом стояли родители Герминэ: папа обнимал маму, а та всхлипывала, приговаривая:

— Вот и отмучился наш Сереженька…

У Герминэ подкосились ноги.

Во дворе суетился дядя Сурен: он прокричал что-то шоферу грузовика, а потом подошел к папе и сказал, снимая кепку и вытирая пот со лба:

— Сейчас еще ПАЗик подъедет, а то все в грузовике не поместятся. Самые близкие сядут в грузовик рядом с гробом, а остальные — в ПАЗик. Через пять минут ребята подойдут — будем гроб выносить. Хорошо, что еще рано — успеем и на кладбище съездить, и поминки сделать.

Мама вдруг заметила Герминэ.

— Доча, на ключи, — сказала она. — Иди домой, сама что-нибудь поешь, мы поздно будем.

Герминэ, ни жива ни мертва от свалившегося на нее горя, подошла к маме, молча взяла у нее ключи и на ватных ногах преодолела пять ступенек первого этажа. Дверь Снейпиковых была открыта; Герминэ машинально повернула голову.

В прихожей стоял одетый в черный костюм Север Анатольевич, живой и невредимый, — только еще бледнее, чем обычно. У него на плече рыдала неопрятная темноволосая женщина, похожая на растрепанную ворону; она висла на Снейпикове и причитала:

— Сереженька, я не виновата! Я только отошла судно помыть, а она сама схватила со стола эти таблетки, даже водой не запила! Я и не знала, что она их столько проглотила! Она же в последнее время не вставала совсем — вот я на столе все лекарства и оставила, кто ж знал, что она сумеет до них добраться! Я и скорой помощи так сказала, и милиции!

— Успокойтесь, Белла Сигизмундовна, — отозвался Снейпиков глухим голосом. — Вас никто не обвиняет. Все знают, что мама была очень больным человеком.