Ад

Однако одновременно создаются чувственно-детализированные картины Ад и адских мучений, рассчитанные на устрашение массового воображения. Ад рисуется как застенок божественной юстиции, в котором царствует сатана с бесами (чертями) в роли усердных палачей, как место чувственных пыток, применяемых за различные категории грехов по некоему потустороннему уголовному кодексу (причём в соответствии с духом архаического судопроизводства виновный терпит кару в погрешившем члене своего тела, вообще род наказания наглядно отвечает роду преступления: клеветники, грешившие языком, за язык и подвешены, лжесвидетели, таившие в устах ложь, мучимы огнем, наполнившим их рот, ленивцы, в неурочное время нежившиеся в постели, простёрты на ложах из огня, женщины, вытравлявшие плод, обречены кормить грудью жалящих змей, и т. д… Эти подробности в изобилии содержатся в многочисленных апокрифах и «видениях» — от раннехристианского«Апокалипсиса Петра»(нач. 2 в.) и«Апокалипсиса Павла»(различные слои текста от 2 или 3 в. до 5 в.) до византийского«Апокалипсиса Анастасии»(11 или 12 в.), западноевропейского«Видения Тнугдала»(сер. 12 в., позднейшие переработки) или, наконец, многих«духовных стихов» русского фольклора, трактовавшего эту тему с большим интересом:«И грешником место уготовано — Прелютыя муки, разноличныя. Где ворам, где татем, где разбой-никам, А где пияницам, где корчемницам, А где блудницам, душегубницам? А блудницы пойдут во вечный огонь, А татие пойдут в великий страх, Разбойники пойдут в грозу лютую, А чародеи отъидут в тяжкий смрад, И ясти их будут змеи лютыя, Сребролюбцам место — неусыпный червь, А мраз зело лют будет немилостивым, А убийцам будет скрежет зубный, А пияницы в смолу горячую, Смехотворны и глумословцы на вечный плач, И всякому будет по делом его». (Калики перехожие. Сб. стихов и исследование П. Бессонова, вып. 5, М., 1864, с. 195.)Эта тысячелетняя литературно-фольклорная традиция, содержавшая актуальные отклики на условия народного быта, но консервативная в своих основаниях, уходит своими корнями в дохристианскую древность, она унаследовала топику позднеиудейских апокрифов (напр., «Книги Еноха», 2 в. до н. э,), направление которых непосредственно продолжила, но переняла также и мотивы языческих (греческих, особенно орфических, отчасти египетских) описаний загробного мира.

Уже само слово Ад (по гречески) (легитимированное греч. текстом Библии как передача евр. «шеол») образовало мост между христианскими понятиями и языческой мифологией вида, характерно, что в византийских проповедях (напр., у Евсевия Кесарийского, 3—4 вв.) и гимнах (у Романа Сладкопевца, конец 5—6вв.) на сошествие во ад (Иисуса Христа), а также в византийской иконографии фигурирует олицетворённый Ад, совещающийся с сатаной, созывающий для борьбы свою рать, держащий грешников на своём лоне, которое являет собой дьявольскую травестию лона авраамова. Популярные перечни, приводившие в систему казусы преступления и возможности наказания, переходили, чуть варьируясь, из века в век, из эпохи в эпоху, из одной этнической, культурной и конфессиональной среды в другую, и это относится не только к ним. Так, мотив дарования грешникам сроков временного отдыха от мук Ада, характерный для расхожей послебиблейской иудаистической литературы, встречается и в христианских апокрифах (напр., в визант. и слав. рассказах о хождении богородицы по мукам), где сроки эти переносятся с субботы на время между страстным четвергом и пятидесятницей. Логическое упорядочение представлений об Аде порождало (для средневекового религиозного сознания) некоторые затруднения в согласовании, во-первых, отнесения окончательного приговора грешной душе к эсхатологическому моменту страшного суда с представлением о том, что душа идёт в Ад немедленно после смерти грешника, во-вторых, бестелесности души с материальным характером мучений, в-третьих, предполагаемой неминуемости Ада для всех нехристиан с невинностью младенцев, умерших некрещёными, или праведных язычников. Ранние христиане воспринимали любое (кроме райского) состояние души до страшного суда как принципиально временное, лишь впоследствии, когда сложилась статичная картина универсума с раем вверху, Адом внизу и стабилизировавшимся на иерархической основе «христианским миром» посредине, этот принцип временности был забыт (что выявилось, между прочим, в конфессиональной полемике по вопросу о чистилище).