— Серж, а ты ведь так толком и не рассказал, что же с тобой приключилось в Турции. — с легким укором произносит еще молодой мужчина.
12 мин, 19 сек 10911
Пришлось идти дальше, соблюдая законы гостеприимства. В приемном зале встретили нас трое сановников в парчовых халатах и чалмах, украшенных золотыми пряжками. По виду главный из них, худощавый старик, заговорил первым, назвавшись Магомет-Шерифом9, губернатором города Бухары. Двое других оказались его советниками. После взаимных приветствий и поклонов нас усадили напротив и последовали неизбежный чай и кушанья, состоявшие из самых изысканных блюд бухарской кухни, поданные нам (что вызвало немалое наше удивление) на русском фарфоре. Когда же с угощением было покончено, и мы допивали сладкий чай, Магомет-Шериф начал объяснять, что сожалеет и извиняется за невозможность нашей встречи с эмиром. Я же смотрел на него, прислушиваясь, но звук его голоса проносился мимо ушей моих, а в глазах все расплывалось. Внешность старика начала меняться, фигура вытянулась, кожа стала гладкой и более светлой, глаза блестели с хищным азартом, — передо мной сидел Аджаль. Он медленно протянул руку и обнажил саблю, ткнув меня самым концом острия и что-то резко и отрывисто сказав на арабском. Я почувствовал, как медленно завалился на подушки, приметив с отчаянием, что со спутниками моими происходило то же самое.
И теперь мне в глаза смотрел не человек, а ворон, позади которого целая стая этих гнусных птиц каркала, смеясь и радуясь предстоящему лакомству. На границе уплывающего сознания мелькнула ребячески обидная мысль, что Ахмет не пошел нас провожать к Шерифу. Ну, ничего, завтра придет проводить в последний путь. И какая разница, веришь ли ты в чуждую тебе смерть, главное, что смерть верит в тебя.
— Думай, что хочешь, но в тот момент я тоже увидел рядом с собой Аджаля. Продолжение истории я узнал позже, в госпитале, из записки, оставленной стариком. Его подобрал и выходил Ахмет, подарив на память чашку, из которой Воронцов пил чай с Аджалем. В той же записке была фраза, обращенная лично ко мне: «Не торопись умереть, торопись жить». А рядом лежал мундштук того самого кальяна с коноплей, что я курил несколько дней назад при нашей встрече.
— Ты нашел Воронцова?
— Я даже не искал, а где-то через месяц покинул временный приют и переехал во Францию, благо Феликс (Юсупов) не забыл нашей былой дружбы. И порой мне кажется, что все последние годы — это кошмар от наркотического угара, а я — верблюд, недобитый и брошенный на произвол судьбы. (Аджаль — по повериям бухарцев смерть, являющаяся в образе человека с оружием в руках. Курунде-укуруб-ятур — стоны, слышные из могил.).
И теперь мне в глаза смотрел не человек, а ворон, позади которого целая стая этих гнусных птиц каркала, смеясь и радуясь предстоящему лакомству. На границе уплывающего сознания мелькнула ребячески обидная мысль, что Ахмет не пошел нас провожать к Шерифу. Ну, ничего, завтра придет проводить в последний путь. И какая разница, веришь ли ты в чуждую тебе смерть, главное, что смерть верит в тебя.
— Думай, что хочешь, но в тот момент я тоже увидел рядом с собой Аджаля. Продолжение истории я узнал позже, в госпитале, из записки, оставленной стариком. Его подобрал и выходил Ахмет, подарив на память чашку, из которой Воронцов пил чай с Аджалем. В той же записке была фраза, обращенная лично ко мне: «Не торопись умереть, торопись жить». А рядом лежал мундштук того самого кальяна с коноплей, что я курил несколько дней назад при нашей встрече.
— Ты нашел Воронцова?
— Я даже не искал, а где-то через месяц покинул временный приют и переехал во Францию, благо Феликс (Юсупов) не забыл нашей былой дружбы. И порой мне кажется, что все последние годы — это кошмар от наркотического угара, а я — верблюд, недобитый и брошенный на произвол судьбы. (Аджаль — по повериям бухарцев смерть, являющаяся в образе человека с оружием в руках. Курунде-укуруб-ятур — стоны, слышные из могил.).
Страница 4 из 4
