Аквитания

Линти растормошила её уже вечером, почти силой заставив поесть. Лежать Гермиона уже не могла — одна мысль о кровати вызывала отвращение — так что сегодня она бродила по дому из комнаты в комнату без единой мысли в голове, пока не услышала слова Линти, что «господин Гарри снова приходил». С тревогой прислушавшись к себе, Гермиона ожидала повторения «маятника» переживаний — от ужаса до надежды — но внутри была только усталость и какое-то серое равнодушие.

Равнодушно она выпила принесённый чай, равнодушно постояла перед окном в боковой комнате первого этажа, откуда было видно двухэтажный дом за изгибом берега, равнодушно достала первую попавшуюся книгу из до сих пор не открывавшегося кофра и листала страницы, даже не читая — просто чувствуя слабое удовольствие от их шелеста и почти неощутимых движений воздуха. Её настолько заворожило это, что Гермионе начало казаться, будто весь мир состоит из звука перелистываемых страниц. Этим можно было любоваться вечно… «Только вот сейчас на секунду закрою глаза, и продолжу».

Яркое рассветное солнце слепило, заглядывая в окно, Гермиону кто-то укрыл пледом, а книга лежала на полу. Было прохладно. Чуть привыкнув к свету, Гермиона шире раскрыла глаза и увидела, что на подоконнике кто-то сидит. Она вскочила, кинулась в сторону, к двери, и — замерла. В оконном проёме, впуская в комнату холодный воздух, устроилась с ногами на широком подоконнике её странная соседка. Взгляд Гермионы метался по фигурке сидящей боком, но повернув голову к ней — Луны, с возрастающим изумлением подмечая детали: длинные, почти до пояса, спутанные светлые волосы, разные серёжки в ушах, короткая, едва прикрывавшая бёдра ночная сорочка — почти камисоль, да к тому же так промокшая где-то, что не скрывала уже ничего, и — покрытые грязью ступни, словно Луна бродила где-то босиком. Похоже, так оно и было.

Словно дождавшись, пока Гермиона подметит всё, Луна изящно развернулась, спрыгнула на пол и подошла вплотную, смотря прямо в глаза неожиданно прямо и твёрдо — куда только делась мечтательная отстранённость? Стушевавшись под этим взглядом, Гермиона уже хотела было что-то сказать, но Луна опередила её:

— У него было всего четыре дня, — в голосе отчётливо слышалось осуждение.

— Что? — выдохнула ничего не понимавшая Гермиона.

— Всего четыре дня, — тем же тоном повторила Луна. — Сегодня перед рассветом он уехал. Ты не болеешь, а прячешься. Ты боишься. А ему плохо, он думает, чем обидел тебя.

— Откуда… ты…

— Я вижу. Просто умею смотреть.

Это прозвучало так твёрдо и уверенно, что Гермиона ни на секунду не засомневалась: действительно — видит. Сама от себя не ожидая, она выпалила:

— Он лгал мне!

— Нет. Он не рассказывал.

— Это одно и то же!

— Нет. Он и мне не рассказывает. И по той же причине. Только я — вижу, а ты нет.

— Но…

— Замолчи. Ты ничего не видишь. Никто не видит, но рядом с ним — не страшно. Он… он не закрывает глаз, и просто любит меня. Он ведь сделал это ради меня. А ты — ты ничего не видишь. И ты не смеешь осуждать его. Не доверять ему. Он любит тебя. Не так, как меня — по-другому. Ради меня он умирает, а с тобой мог бы жить. А ты прячешься, — едва слышно: — Ненавижу…

Хлопнула дверь, робко заглянула в комнату Линти, которую до этого словно что-то не пускало сюда, а Гермиона всё стояла, чувствуя, как горят щёки.