Amapola

И вот однажды в новолуние она взяла сверток с едой, мандолину и, быстро-быстро скользя пальцами по заплесневелой стене, пошла к выходу. Она считала таким образом повороты, проходы и дыры, помня их количество на дороге на волю. Не раз ей приходилось останавливаться: ей казалось, что навстречу ей кто-то идет. Но никто не встретился ей на пути, и через полчаса после того, как она покинула свою тюрьму, до нее донеслось свежее дыхание свободы. Ее длинные нечесаные волосы опять наполнились воздухом и засияли в свете звезд, избавившись от цементного налета; глаза сверкнули задором, как три года назад, но тут же потухли, будто испугавшись чего-то: Лидия изменилась за это время.

Надо было бежать прочь, дальше от Двора. И она побежала, почти слившись с заборами, с землей. Ей казалось, город помогает ей, укрывает ее от преследования. Ей повезло: она вышла на окраину с той стороны, где к Мадриду вплотную подходил лес. Спасительные ветви укрыли ее под собой, и она понеслась, как ветер, привычно ориентируясь здесь. Она часто уходила из Аранхуэса в парк, который был настоящим лесом. Выучившись распознавать стороны света по известным только ей одной приметам, она не могла потеряться даже в незнакомом ей лесу. А он со своей стороны хранил ее, жалея.

Она не знала, что в полдень, через час после того как тетушка Софи принесла ей воду и хлеб, в ее клетушку бросили Гая, который и не думал отрицать, что именно он пронес узнице ключ. Правда, ключа никто не нашел. Мальчик протомился там два дня, а после, от нечего делать слоняясь ночью по камере, наткнулся на ключ, оставленный там Лидией. Освободившись, он убежал из Двора Чудес прочь, и с тех пор никто из его обитателей не видел его. Он побежал прямо к большому белому дому, где проживала чата неких де Сольеро, проходил у них под окнами до утра, встретил Патрисию де Сольеро, подружился с ней, а после и добился ее любви. Таким образом, с Хосе, который уехал после своей беседы с Лидией к бабушке, он не виделся, а сестру, которая была старше него всего на один год, сумел удержать при себе.

Лидия, которая узнала об этом много позже, бежала по лесу, укрывающему ее не хуже шапки-невидимки. Несколько раз она останавливалась около ручья, чтобы передохнуть, попить и немного попеть. Она прекрасно знала, что до Аранхуэса не так далеко, но в один день она туда не доберется, и решила попутно заработать. На ее пути лежало несколько деревень. В каждой из них она пела и довольно хорошо. Вынужденное молчание помогло ее голосу восстановить свою силу, стать еще глубже, чем до этого. Впрочем, последнее было бы хорошо, если бы она оказалась обладательницей меццо-сопрано или контральто. Сопрано характерно своей легкостью и гибкостью. Но у нее было нечто среднее между простым сопрано и меццо-сопрано, хоть с явным перевесом в сторону первого. Она не могла с легкостью брать высокие ноты: они получались у нее дохленькими. Говорят, что у некоторых тенор-баритонов так бывает. Однако она была женщиной, пусть юной, но женщиной. У нее не могло быть тенор-баритона.

Спала она, как и в начале своего путешествия, где придется. То забиралась в дупла, то карабкалась на ветви, то строила шалашик, а иногда входила в заброшенные церкви. Они были маленькие, не то что собор святого Петра на картинках либретто, но Лидии казалось, что сейчас войдет Скарпиа, или Каварадосси, или Ризничий. Каварадосси… Это был ее любимый персонаж из мира оперы. Поэтому, собственно, она приняла помощь Хосе де Сольеро: он показался ей воплощением Каварадосси. Поэтому она так настаивала на его поступлении в оперный театр: ей очень хотелось увидеть художника таким, каким она всегда его себе представляла. Откуда-то появилась уверенность: Хосе — лирический тенор. Иначе и быть не может.

Аранхуэс мало изменился с ее ухода. В парках по-прежнему гуляли матроны с малышами. Только ни одна из них не шарахнулась от Лидии: они лишь смерили ее презрительным взглядом и продолжили кудахтать. А та оторопела: она не привыкла к такому. Все либо бежали от нее, как от огня, либо колотили тряпками, как сбивают огонь. Она была уверена, что никто не ждет ее, и ее ожидания оправдались.

Двери домика ла Фуэнте были закрыты, но там жили люди. На это указывали кружевные занавесочки, изрядно обтрепавшиеся за свою жизнь, но все еще висевшие на окнах. Сеньора де ла Фуэнте ни за что не оставила бы их здесь, если бы они уехала.