Ангел Мой

Хвойный лес за нашими спинами затрещал, зашептался под порывами ветра. То черт тащит бабу, смерть ей страшная и муки… Или кто там у поляков за место черта?

— Ладно. Хрен с этим Евтушенко и его заказом. Не нравится мне здесь.

— Ага, гиблое местечко. Думаешь, что они постреляли тут всех, суки такие?

Я посмотрел на то, как громадный немец вытаскивает очередной труп из зернохранилища и небрежно бросает его на сани.

— Не знаю, Лёнь. Но похоже, что к этому все и идет.

— Ну и суки же, — повторил мой боец, а после неожиданно добавил, — можно я эту гниду ножичком?

— Уверен?

— Никаких проблем, — он вытащил из сапога свой трофейный нож и воткнул его по рукоять в снег, — За такое зубами бы грыз, гадов.

Я кивнул.

— Вдвоем пойдем. Я подстрахую. Здоровый свин.

Мы на брюхе сползли в кювет, который рукавом прилегал к дороге, ведущей к элеватору. Отсюда до зернохранилища — шагов двадцать, не больше. Но ближе уже не подобраться. Над входом внутрь горит фонарь и круг света от него умирает в метре от нас. Я убрал автомат за спину, расстегнул пистолетную кобуру — «токарев» мог понадобиться при неудачном, тьфу-тьфу-тьфу, развитии событий, а после вытащил нож. Скворцов проделал то же самое.

Немец вновь скрылся в хранилище.

— Пошел! — я махнул Лёне рукой. Скворцов вскочил и в несколько прыжков добрался до бронетранспортера, стоявшего у торца здания. Машина была по фары в снегу и потому мы не особо волновались на предмет наличия в ней кого-либо из гансов. Этот «ханомаг» не трогался с места еще с февральских снегопадов. А то и до них.

Скворцов стянул с правой руки рукавицу и показал мне пальцем на ворота. Вход в зернохранилище был расчищен от снега, но его двери открывались не до упора. С той стороны, куда указывал Лёня, это мешала сделать большая решетка с сеном и гора счищенного с дорожки снега. Место за решеткой мне понравилось и показалось удачным для засады, и я рванул к нему. Я обежал сани с трупами, не решившись бросить на них взгляд, и пристроился за решеткой. Выдохнул.

Ганс показался минут через десять. Громадный немец на этот раз тащил сразу два тела. Небольшие грудки с аккуратными девичьими сосками и треугольник соломенных волос между тонких белых ног. Девочка. Её светлые волосы, слипшиеся от застывшей крови, прилипли к лицу, словно плотоядная раковина. Левая рука фашиста волочила за ногу еще одно дитя. Уже лет шести. Одеревеневшее тело ребенка скребло макушкой о снег у ног монстра в серой шинели. Тело мальчика было настолько мало в сравнении с ним, что земли касалась только светлая голова. Не иначе, как брат и сестра.

Великан забросил труп мальчика на сани. Следом глухо упало тело девочки. Немец забрался в сани и вновь принялся утрамбовывать ногами трупы. Я бросил взгляд на Скворцова. Тот уже отлепился от «ханомага» и подбирался к фрицу со спины. Медленно, осторожно, словно ступал по минному полю.

Я выбрался из-за решетки и, поймав лицом, пригоршню колючего снега, тоже двинулся к саням. Лезвие моего ножа смотрело вниз. Я предпочитал именно такой хват. Мне так удобнее, да и удар выходит глубже. Раз под горло, потом два-три-пять ударов в грудную клетку и клиент даже не булькнет.

Мы подошли к нему почти одновременно.

— Heda!

Одно из тех слов, что обычно вводит «языка» в ступор. Он замирает, и даже когда на него наваливаешься, не сопротивляется. Волшебное слово разведчиков, если хотите. Скворцов негромко его произнес и тут же прыгнул, отведя для удара руку с ножом. Я тоже подскочил и ударил ганса под горло. Клац! Мой клинок ткнулся в что-то твердое и не смог это что-то пробить. Фляжка? Бляха? Портсигар? Под горлом?

Немец не глядя ударил локтем за спину. Удар пришелся мне в лицо и я, как подрубленный, упал с саней на снег. Рот в момент наполнился кровью. Я услышал, как заматюгался Скворцов. Плохо дело. Мат на задании у разведчиков редкий гость. До линии фронта — пожалуйста, а за ней — будь добр, сцепи зубы и терпи. Эмоции разведчику не союзник.

Лёня же негромко, но матерился. Я поднялся и вновь прыгнул на фрица. Тот молча принимал удары ножа Скворцова, пытаясь выдавить моему бойцу глаза. Или раздавить голову. Я ударил еще раз. На этот раз в под ребра — лезвием вверх, максимально вложившись в удар. Клинок пробил цельтбан, шинель и ушел в тело немногим больше, чем на фалангу мизинца. Дальше был лед, камень, сталь — что угодно, но только не человеческая плоть.

А затем раздался влажный треск, словно кто-то разорвал влажную парусину, и я увидел, Лёня задергался в объятьях фрица. Я потянул из кобуры «токарева».

Похоже, что задание летело к чертям собачьим.

Я выстрелил два раза. Первая пуля разворотила гансу скулу, прошла сквозь голову и звонко взвизгнула, ударившись изнутри о каску. Вторая исчезла в теле, оставив маленькую дырочку на шинели, в том месте, где у нормальных людей находится сердце. Немец покачнулся, а после тяжело рухнул на снег.