Олег никогда не верил в бога, но в момент, когда смерть была неизбежна, в дело вмешался его ангел-хранитель. Цена за спасение — велика, да только за язык Олега никто не тянул. Что из этого получится?
15 мин, 31 сек 23
Я никогда не верил в Бога.
Не в том смысле, что бегал по форумам, спорил с верующими или пытался кому-то доказать, что религия — это пережиток прошлого. Нет. Мне было безразлично. Церкви казались просто красивыми зданиями: золото куполов, густой запах ладана, старушки в тёмных платках. Иконы — картинками. Библия — древним сборником мифов, местами любопытным, местами утомительным.
Всё остальное проходило мимо.
Я вырос в семье, где о Боге не говорили.
Отец и мать — инженеры. Дед — военный. Бабушка преподавала физику. В нашем доме слово «Бог» употребляли разве что в бытовом смысле.
— Боже мой, что они опять натворили…
Что-то в этом духе.
Я и сам так говорил — просто привычка. Когда меня спрашивали о вере, я обычно пожимал плечами и отвечал:
— Советское воспитание.
На этом разговор заканчивался.
Мне было тридцать четыре. Я работал в IT, по вечерам играл в приставку, по пятницам пил пиво с друзьями. Обычная жизнь. Ничего особенного.
Именно в такую пятницу всё и произошло.
Мы сидели с Илюхой в баре. Пиво, острые крылья, бессмысленные разговоры про новости и работу. Я ушёл раньше — утром надо было ехать к матери помогать с рассадой.
Ноябрь в тот вечер был особенно мерзким. Из тех питерских ноябрей, когда город кажется не живым местом, а огромной промозглой декорацией. Мокрый снег летел почти горизонтально, ветер пробирался под пуховик, под ногами хлюпала чёрная жижа, смешанная с песком, сигаретными бычками и бензиновой радугой.
Люди вокруг шли быстро, втянув головы в плечи, будто все одновременно куда-то опаздывали и ненавидели сам факт своего существования.
У входа в метро какой-то мужик орал в телефон:
— Да пошёл он нахуй, я ему сказал!
Рядом курила девчонка с размазанной тушью. От неё пахло дешёвыми духами и холодным табаком.
Обычный вечер.
Я помню это так хорошо именно потому, что через несколько минут привычный мир перестал существовать.
На «Площади Восстания» было людно.
Я стоял на платформе, слушал какой-то подкаст и машинально смотрел на табло.
Минута.
Сорок секунд.
Двадцать.
До сих пор не знаю, как это случилось.
Может, поскользнулся на мокром кафеле. Может, кто-то толкнул в толпе. Может, просто закружилась голова — я тогда почти не спал.
Помню только, как земля ушла из-под ног.
И как я полетел вперёд.
На рельсы.
Поезд уже выходил из тоннеля. Его фары ударили мне в лицо.
Я даже испугаться не успел.
Это странная штука — смерть, когда она приходит внезапно.
Ты не думаешь о матери. Не вспоминаешь детство. Не видишь всю жизнь перед глазами, как любят показывать в кино.
Мозг просто не успевает.
Есть только тупой животный ужас.
И осознание скорости.
Огромной, блядь, скорости поезда, который несётся прямо на тебя.
Никакой «жизни перед глазами» не было. Только короткая, ледяная мысль:
Всё.
Сейчас меня размажет.
А потом мир сломался.
Иначе я это назвать не могу.
Звук исчез.
Не стих — именно исчез, будто кто-то выдернул из вселенной саму возможность звука.
Поезд остановился.
Нет, не совсем так.
Свет фар продолжал гореть, искры на рельсах висели в воздухе, но само движение прекратилось.
Я тоже не падал.
Я висел над путями — примерно в метре от рельсов, нелепо раскинув руки.
Время застыло.
Я видел каждую каплю грязной воды, повисшую в воздухе. Каждую морщину на лицах людей на платформе. Мужчину с открытым ртом — он начал кричать и так и застыл. Девушку, которая тянула ко мне руку. Женщину, отвернувшуюся в последний момент.
Всё замерло.
А потом пришёл звук.
Низкий.
Тяжёлый.
Он не звучал снаружи — он поднимался из бетона, из рельсов, из моего собственного тела. От него дрожали зубы и внутренности.
И в этом гуле было что-то живое.
Что-то, что знало меня.
Свет фар начал меняться.
Жёлтый.
Золотой.
Белый.
Мертвенно-белый, как свет лампы в больничном морге.
И в этом свете проступило оно.
Господи.
Тогда я впервые в жизни подумал это не как фигуру речи.
Не как привычное «боже мой».
А по-настоящему.
Потому что человеческий мозг не должен видеть такие вещи.
Мы для них не предназначены.
Даже сейчас мне трудно подобрать слова.
Это было похоже на колёса.
Огромные кольца из света и металла — только металл был не таким, каким мы его знаем. Он дышал. Под его поверхностью пульсировали тёмные жилы, будто внутри текла кровь.
Не в том смысле, что бегал по форумам, спорил с верующими или пытался кому-то доказать, что религия — это пережиток прошлого. Нет. Мне было безразлично. Церкви казались просто красивыми зданиями: золото куполов, густой запах ладана, старушки в тёмных платках. Иконы — картинками. Библия — древним сборником мифов, местами любопытным, местами утомительным.
Всё остальное проходило мимо.
Я вырос в семье, где о Боге не говорили.
Отец и мать — инженеры. Дед — военный. Бабушка преподавала физику. В нашем доме слово «Бог» употребляли разве что в бытовом смысле.
— Боже мой, что они опять натворили…
Что-то в этом духе.
Я и сам так говорил — просто привычка. Когда меня спрашивали о вере, я обычно пожимал плечами и отвечал:
— Советское воспитание.
На этом разговор заканчивался.
Мне было тридцать четыре. Я работал в IT, по вечерам играл в приставку, по пятницам пил пиво с друзьями. Обычная жизнь. Ничего особенного.
Именно в такую пятницу всё и произошло.
Мы сидели с Илюхой в баре. Пиво, острые крылья, бессмысленные разговоры про новости и работу. Я ушёл раньше — утром надо было ехать к матери помогать с рассадой.
Ноябрь в тот вечер был особенно мерзким. Из тех питерских ноябрей, когда город кажется не живым местом, а огромной промозглой декорацией. Мокрый снег летел почти горизонтально, ветер пробирался под пуховик, под ногами хлюпала чёрная жижа, смешанная с песком, сигаретными бычками и бензиновой радугой.
Люди вокруг шли быстро, втянув головы в плечи, будто все одновременно куда-то опаздывали и ненавидели сам факт своего существования.
У входа в метро какой-то мужик орал в телефон:
— Да пошёл он нахуй, я ему сказал!
Рядом курила девчонка с размазанной тушью. От неё пахло дешёвыми духами и холодным табаком.
Обычный вечер.
Я помню это так хорошо именно потому, что через несколько минут привычный мир перестал существовать.
На «Площади Восстания» было людно.
Я стоял на платформе, слушал какой-то подкаст и машинально смотрел на табло.
Минута.
Сорок секунд.
Двадцать.
До сих пор не знаю, как это случилось.
Может, поскользнулся на мокром кафеле. Может, кто-то толкнул в толпе. Может, просто закружилась голова — я тогда почти не спал.
Помню только, как земля ушла из-под ног.
И как я полетел вперёд.
На рельсы.
Поезд уже выходил из тоннеля. Его фары ударили мне в лицо.
Я даже испугаться не успел.
Это странная штука — смерть, когда она приходит внезапно.
Ты не думаешь о матери. Не вспоминаешь детство. Не видишь всю жизнь перед глазами, как любят показывать в кино.
Мозг просто не успевает.
Есть только тупой животный ужас.
И осознание скорости.
Огромной, блядь, скорости поезда, который несётся прямо на тебя.
Никакой «жизни перед глазами» не было. Только короткая, ледяная мысль:
Всё.
Сейчас меня размажет.
А потом мир сломался.
Иначе я это назвать не могу.
Звук исчез.
Не стих — именно исчез, будто кто-то выдернул из вселенной саму возможность звука.
Поезд остановился.
Нет, не совсем так.
Свет фар продолжал гореть, искры на рельсах висели в воздухе, но само движение прекратилось.
Я тоже не падал.
Я висел над путями — примерно в метре от рельсов, нелепо раскинув руки.
Время застыло.
Я видел каждую каплю грязной воды, повисшую в воздухе. Каждую морщину на лицах людей на платформе. Мужчину с открытым ртом — он начал кричать и так и застыл. Девушку, которая тянула ко мне руку. Женщину, отвернувшуюся в последний момент.
Всё замерло.
А потом пришёл звук.
Низкий.
Тяжёлый.
Он не звучал снаружи — он поднимался из бетона, из рельсов, из моего собственного тела. От него дрожали зубы и внутренности.
И в этом гуле было что-то живое.
Что-то, что знало меня.
Свет фар начал меняться.
Жёлтый.
Золотой.
Белый.
Мертвенно-белый, как свет лампы в больничном морге.
И в этом свете проступило оно.
Господи.
Тогда я впервые в жизни подумал это не как фигуру речи.
Не как привычное «боже мой».
А по-настоящему.
Потому что человеческий мозг не должен видеть такие вещи.
Мы для них не предназначены.
Даже сейчас мне трудно подобрать слова.
Это было похоже на колёса.
Огромные кольца из света и металла — только металл был не таким, каким мы его знаем. Он дышал. Под его поверхностью пульсировали тёмные жилы, будто внутри текла кровь.
Страница 1 из 5
