Антропофаг

Для верности заглянув в засаленный, испещренный мелкими пометками лист, бергаур хмуро поинтересовался:

— Смекаете, бездельники, до чего нынче доработались? — и, не дождавшись ответа от прячущих глаза острожников, продолжил: — Значиться так, у нас такой порядок: либо за каждую недоданную тачку по копейке, либо на кобылу и в холодную. — Он беззвучно пошевелил губами, подсчитывая про себя. — Утром с каждого по полтине, не то…

Тут, не обращая внимания на окружающих, дурниной гнусаво взвыл Фрол, хватаясь за его рукав:

— Не губи, кормилец! Мы ж третьего дня как с этапа, ни гроша за душой! Где ж за ночь такую прорву деньжищ-то добыть?

Учетчик брезгливо стряхнул с себя грязные, со сбитыми до мяса ногтями, пальцы, и кисло скривился:

— Не моя забота. До рассвета времени уйма. Захотите — найдете…

Обратный путь до барака приятели провели в угрюмом безмолвии, каждый на свой лад прикидывая, как выпутываться из пикового положения. И лишь после того, как разошедшаяся внутри баланда и тепло от жарко натопленной голландки слегка размягчили души, подал голос, воротившийся с моциона по бараку и с довольным видом запыхтевший короткой носогрейкой Фрол:

— Послухай, Ефимка, есть у меня одна мыслишка, как беду нашу одолеть.

Недоверчиво приподнявший бровь отставной канонир, не спрашивая дозволения, вынул из его зубов трубку и, до треска прикусив обгрызенный мундштук, жадно затянулся. А когда в свою очередь безносый попытался подцепить пальцем шнурок висевшего на его шее креста, звонко шлепнул того по тыльной стороне ладони и свирепо рыкнул:

— Не замай!

— Да не кипятись ты зазря, — тряся ушибленной рукой, желчно зашипел Фрол. — Распятие твое единственная стоящая вещица на всех нас, что на кон можно поставить. Аль подскажешь, как еще можно монету добыть? Порты майданщику отдать? Так скряга-татарин и гроша ломаного за них не даст.

— Ага, — уже не так уверенно отозвался Ефим, невольно нащупывая твердые углы под рубахой, но, все еще пытаясь сопротивляться искусу: — Прям, вот так запросто пойдешь, поставишь и поминай, как звали мой крест. А мне его никак терять нельзя. Он у меня заветный.

— Ты на что ж, нехристь, подбиваешь? — возмущенно встрял в разговор расстрига, но Фрол грубо его оборвал:

— Замолкни, убогий! Али у тебя какая копейка завелась, и ты нас завтрева откупишь, а? А коли гол, как сокол, так и не суй нос не в свое дело, — и, навалившись на Ефима, жарко задышал ему в ухо: — Тут мне давеча сорока на хвосте принесла, что один шулер из наших кандальников крупный куш снял. Вот его-то и надобно подловить, когда я играть с ним сяду. По нашему закону, если плута за руку ухватили, то, помимо боя смертного для него, весь банк супротивнику полагается. И для этого ты мне и нужен, со своим крестом. Тем более, я уже его за золотой червонец поставил.

— Ой, заливаешь! — от неожиданности во весь голос усомнился Ефим, не то что в руках не державший, а в глаза не видевший такие деньги. — Так уж и золотой? Да и не стоит мой крест стоко.

— Да тише ты, оглашенный! — в ответ шикнул на него Фрол. — Чего орешь, будто соли на хвост сыпанули? — и вновь перешел на слышный только Ефиму шепот: — Дело говорю, потому, как доподлинно знаю. И монету видал, и даже на зуб пробовал. Ей-богу истинное золото. Да и жиган бесшабашный. Форсит, цену себе в каторге набивает, в мастаки метит. На этом мы его-то и подловим.

— Подловим, как же, — продолжал недоверчиво покачивать головой Ефим. — Тут еще бабка надвое сказала. А как не усмотрю, как он мухлюет? Жиган-то чай, тоже не лыком шит, коли, не раздумывая, так на рожон лезет.

Утомившийся уламывать приятеля Фрол, выдернул у него из зубов погасшую за разговором трубку и, придавив нечувствительным к жару пальцем живой уголек от тлевшей над головой лучины в прокопченной до черноты деревянной чашке, угрюмо пробурчал:

— Все одно выбор у нас невелик. Либо мы сей же час играем, либо оглянуться не успеете, как с местным палачом знакомство сведем. А он, слыхал я, уж больно лют.

Ефим, потемнев рябящим мелкими судорогами лицом, надолго замолчал, упершись невидящим взглядом в непроглядную тень на полу, милосердно укрывшую растоптанную смердящую жижу. Рядом, терпеливо дожидаясь его решения, безмолвствовали внешне бесстрастный Фрол, пускающий сквозь безобразные, вкривь и вкось заросшие ошметки с конем вырванных ноздрей тонкие сизые струйки табачного дыма, и откровенно дергающийся, все что-то порывающийся сказать, но в последний миг не решающийся нарушить затянувшуюся паузу Федор.

Наконец, с шипением выпустив сквозь стиснутые до хруста зубы влажно-прелый до предела напитанный тяжким духом давным-давно забывших о бане человеческих тел воздух, Ефим в сердцах грохнул кулаком по нарам, и с отчаянием сорвав с себя крест, на раскрытой ладони протянул его безносому, через силу выдавив: «Банкуй»…